Далия Софер - Сентябри Шираза

В последний раз Парвиз видел отца октябрьским утром в аэропорту; тогда же он впервые увидел, как тот плачет.

— Парвиз, сынок, будь счастлив! — сказал тогда отец; у него болел правый глаз — сосудики полопались, глаза покраснели.

— Баба-джан [10] Папа ( фарси ). , обязательно сходи к врачу, — попросил его Парвиз. — Глаз еще хуже стал.

Отец через силу улыбнулся.

— Да-да, обязательно. За меня не беспокойся. Береги себя.

Уже перед самой посадкой, обнимая отца, Парвиз впервые почувствовал, как сгорбились его плечи.

— Поезжай в Америку, разузнай, как там, — потом нам расскажешь, — отец похлопал сына по спине. — Только не слишком увлекайся жвачкой и не носи ковбойские шляпы, — со смехом сказал он.

В самолете Парвиз прислонился головой к овалу окна и попытался сдержать слезы.

— Они отправляют вас из-за войны? — поинтересовалась сидящая рядом пожилая дама.

Он кивнул. Из-за войны, призывной кампании, революции — из-за всего.

— Вот и правильно, — сказала дама. — В вашем возрасте нельзя оставаться в этой стране. От мулл никому спасения не будет.

Да, в его возрасте нельзя оставаться. А в возрасте отца можно? Парвиз вспоминает воспаленный глаз, сутулую спину. Наконец самолет отрывается от земли, и Парвиз смотрит, как город все отдаляется и отдаляется: дома, окруженные мощенными кирпичом дворами, маленькие машины, окутанные смогом, а над всем этим — горы Эльбурс, затянутые призрачно-белым туманом. Он видит, как отец ведет машину домой, напрягая больной глаз. Видит мать в кухне у окна — она глядит в небо, как будто ожидает увидеть его самолет, она всегда так делала, когда улетал кто-нибудь из дорогих ей людей. Видит сестренку с синим от конфет языком — она раскладывает фломастеры по цветам, готовясь стребовать плату с любого, кому понадобится хоть один.

Парвиз, сынок, будь счастлив!

Баба-джан, я так несчастен. Где ты?

Вот уже несколько дней, как мамино кольцо с сапфиром куда-то запропастилось.

— Первый подарок твоего папы, — сказала мама в то утро, когда заметила пропажу.

Она искала на туалетном столике, среди флаконов с духами и матрешек — самая маленькая стояла с краю, только что не падала. Потом опустилась на колени и принялась шарить по ковру. На четвертый день, отчаявшись найти кольцо, мама заплакала. И повернувшись к дверному проему, где стояла Ширин, повторила:

— Первый подарок твоего папы.

Когда всего два дня спустя с полки в столовой исчез серебряный чайник, Ширин не стала говорить матери. Хватит с нее огорчений, подумала Ширин; к тому же она боялась, что каким-то образом причастна к пропажам. Нет, она ничего не брала, но как знать? Вдруг она уничтожила эти вещи во сне, а может, брала, да забыла: в последнее время у нее неладно с памятью.

— Как ни противно, — утром за чаем сказала мама, — но я начинаю подозревать Хабибе. Кто еще мог взять кольцо?

После этого Ширин еще сильнее уверилась в своей виновности.

— Не может быть, — сказала она. Но, не зная, как иначе объяснить исчезновение кольца, добавила: — Наверное, оно куда-то закатилось. И обязательно найдется.

Тем временем ее не оставляла надежда, что мама не хватится пропавшего чайника.

Ширин думает о кольце, глядя на веревку, которую — вверх-вниз — крутят одноклассницы, держа за концы. Она прыгает — раз, второй, третий, — вовремя подгибая колени, чтобы веревка прошла под ней. На четвертый раз ноги не хотят оторваться от земли — Ширин подпрыгивает слишком поздно. Девочки кричат:

— Выбыла! Выбыла! Проиграла!

Ширин отходит, платок душит ее, от малейшего движения его ткань шуршит, шорох отдается в ушах. Ширин представляется, что под платком угнездились крошечные эльфы, они весь день напролет комкают бумагу у ушей, чтобы ей досадить. Ну и ладно, что выбыла, все равно она устала. Ширин переходит на ту сторону игровой площадки, что ближе к входу в школу, там прикорнул на полуденном солнцепеке привратник Джамшид. Она смотрит на старика — кожа у него задубела, он высокий, худой, борода клочковатая. Ширин достает бутерброд с курятиной и протягивает старику; потом угощает его бананом, с утра дозревавшим в школьном ранце. Джамшид пробуждается от полуденной дремы, тянется за угощением.

— А ты что же, не хочешь есть?

— Нет. Угощайтесь.

Пропавшее кольцо отбивает всякую охоту есть. Сначала кольцо, потом чайник. А теперь отец — его нет вот уже почти две недели.