Альберто Моравиа - Чочара

По началу нашей жизни в Сант-Эуфемии нам казалось, что время летит стрелой, теперь же оно ползло до того медленно, что мы просто изнемогали и приходили в такое отчаяние, что и не выразишь словами.

Особенно отравляли наше и без того однообразное существование разговоры о продуктах, только и слышавшиеся вокруг. О продуктах с каждым днем говорили все больше, потому что с каждым днем их становилось все меньше; и в разговорах этих теперь сквозила уже не тоска по вкусной еде, а боязнь, что скоро вообще нечего будет есть. Теперь все ели только один раз в день и остерегались приглашать к своему столу друзей. Совсем как говорил Филиппо: дружба дружбой, а табачок врозь. Получше остальных жили, как всегда, те, у кого водились денежки, то есть мы с Розеттой, Филиппо и другой беженец, которого звали Джеремия, но и мы, что называется денежные люди, также чувствовали, что скоро и деньги не помогут. В самом деле, крестьяне, которые вначале были так жадны на деньги, потому что они, бедняги, до войны их никогда и в глаза не видели, теперь начали разбираться, что к чему, и постепенно поняли: продукты дороже денег. Они угрюмо, будто в отместку, говорили:

— Настало наше времечко… теперь покомандуем мы, крестьяне, — продукты-то наши… деньгами сыт не будешь, не то что хлебом…

Но я знала, что им просто хочется немного прихвастнуть и у них тоже продуктов было не ахти как много: ведь это были крестьяне-горцы, которые из года в год кое-как перебивались, чтобы дотянуть до нового урожая; и когда наступал апрель или май, им всегда приходилось самим выкладывать денежки, чтобы купить немного продуктов и дожить до июля.

Что мы тогда ели? Раз в день — немного вареной фасоли с ложечкой жира и капелькой томатной пасты, маленький кусочек козлятины и штучки две-три сухих винных ягод. А по утрам, как я уже говорила, сладкие рожки или луковицу с одним тонким ломтиком хлеба. Хуже всего было с солью, и это было самое ужасное, ведь пища без соли буквально не лезет в горло — положишь ее в рот, а она сразу же идет обратно, до того она безвкусная и даже какая-то сладковатая, точно падаль или тухлятина. Оливкового масла даже капли у нас не было, сала осталось на самом донышке глиняного горшочка. Правда, иногда подвертывался счастливый случай, к примеру, однажды мне удалось купить два килограмма картошки. А в другой раз мне повезло и я купила у пастухов овечий сыр. Весил он четыреста граммов и был твердый как камень, но зато вкусный и острый. Но такие счастливые случаи выпадали редко, и нечего было на них рассчитывать.

Наступил март, и вокруг уже стали появляться первые приметы весны. Как-то утром, например, подойдя к краю «мачеры», мы увидели сквозь туман, что внизу, на склоне, ночью раскрылись первые цветы на миндалевом дереве. Белые и нежные, они дрожали, будто от холода, и дерево в сером тумане белело, точно призрак. Для нас, беженцев, цветение миндаля было радостным признаком: близилась весна, значит, дороги вскоре высохнут и англичане снова начнут наступление. Но крестьяне покачивали головами: весна несет за собой голод. По опыту они знали, что запасов у них не хватит до нового урожая, и всячески ухитрялись экономить: не трогая до поры до времени оставшихся у них продуктов, они пока что пытались раздобыть себе что-нибудь съестное. К примеру, Париде ставил в зарослях сплетенные из веток силки для жаворонков и реполовов, но птички были до того малы, что их надо сразу класть в рот штуки четыре, чтоб почувствовать вкус. Кроме того, он расставлял капканы на лисиц — они там, в горах, были маленькие и рыжие, как огонь. Потом он с них сдирал шкуру и вымачивал несколько дней в воде, чтобы мясо стало мягче, и приготавливал под сладким и в то же время острым соусом, чтобы отбить неприятный запах.

Главным же нашим подспорьем теперь стал цикорий. Это не тот цикорий, что едят в Риме, — у того всегда одинаковой формы листья и определенный вкус: здесь цикорием называли всякую съедобную траву. И мне все чаще тоже приходилось есть этот так называемый цикорий, и иногда по утрам я вместе с Розеттой и Микеле собирала его на «мачерах». Мы раненько вставали и, вооружившись каждый ножом и корзинкой, отправлялись вдоль по склону, когда ниже, когда выше нашей «мачеры», собирать разную траву. Просто трудно себе представить, как много существует съедобных трав — почти все их можно есть. Раньше я немного понимала в травах, так как собирала их еще в детстве, но потом почти все позабыла, особенно названия; Луиза, жена Париде, в первый раз пошла вместе со мной, чтобы поучить меня, и очень скоро я стала разбираться в них не хуже крестьян и знала все виды цикория, как они называются и как выглядят. Теперь я помню только несколько из них: «криспиньо», в городе его называют кресс-салатом, с нежными и сладкими листьями и стебельками темно-зеленого цвета; заячья капуста, растущая среди камней на «мачерах», голубовато-зеленая, с тонкими, длинными мясистыми листьями; четырехлистник — плоская трава с четырьмя-пятью стелющимися по земле мохнатыми желтовато-зелеными листьями; настоящий цикорий — с длинными стеблями и зубчатыми, заостренными листьями; белая горчица, дикая мята, котовик и множество всяких других растений.