Альберто Моравиа - Чочара

Париде не было три дня, и вернулся он на четвертый день к вечеру, когда уже стемнело. Как только завидели, что он спускается по тропинке с горы, таща за узду своего осла, все бросились ему навстречу, а впереди всех Филиппо и его приятель-торговец, заплатившие Париде за то, чтобы он послушал радио. Не успел Париде сойти на «мачеру», как сразу же объявил, что не сумел купить никаких продуктов, повсюду такой же голод, как и в Сант-Эуфемии, если еще не хуже. Затем он направился в хижину, а за ним хвостом потянулись все остальные. Войдя, он опустился на лавку, вокруг уселись его родственники, Микеле и Филиппо и другие беженцы, а многие остались снаружи у дверей, потому что места в хижине не хватило, а всем хотелось послушать, что Париде узнал по радио.

Париде рассказал нам, что слушал радио, но о высадке говорили очень немного, передавали только, что англичане и немцы стоят на своих позициях и с места не двигаются. Но он разговаривал с врачом и многими, кто слушал радио и раньше, и узнал от них, почему высадка провалилась. Тогда Филиппо спросил его, почему же все-таки так случилось, и Париде простодушно ответил, что виной всему женщина. Услышав это, все мы рты разинули от изумления, а Париде продолжал свой рассказ: высадкой, мол, командовал американский адмирал, однако на самом деле он был немец, но никто об этом не знал. У этого адмирала была дочь, красивая, как звезда, а у нее жених был — сын генерала, который командовал всеми американскими войсками в Европе. Однако жених оказался обманщиком и оскорбил их: он нарушил свое слово, возвратил кольцо и все подарки и женился на другой. Тогда адмирал — отец невесты, немец, значит, — решил в отместку потихоньку сообщить немцам о высадке. Поэтому, когда англичане подплыли к Анцио, немцы были уже тут как тут и ожидали их со своими пушками. Однако теперь все это раскрылось, и дознались, что адмирал этот на самом деле немец, хоть и выдавал себя за американца; его арестовали и скоро, наверно, будут судить, и, в общем, надо думать, расстреляют.

Мнения слушателей по поводу новостей, принесенных Париде, разделились. Самые невежественные и простодушные покачивали головами и все повторяли:

— Известное дело, всегда всему причиной женщина… Как поищешь хорошенько, сразу наткнешься на какую-нибудь юбку…

Но многие даже возмутились, говоря, что быть не может, чтобы по радио рассказывали этакую чушь. Что касается Микеле, то он лишь спросил Париде:

— А ты уверен, что эти известия действительно сообщали по радио?

Париде подтвердил: врач, мол, и все другие, с кем он говорил, уверяли его, что эти сведения сообщило лондонское радио. А Микеле ему:

— Скажи-ка, а не услышал ли ты их ненароком от какого-нибудь народного сказителя на площади селения?

— Какого такого сказителя?

— Да нет, я так, к слову сказал. В общем, это новая версия истории о Гано из рода Маганца. Очень интересно, ничего не скажешь.

Париде, не увидев в этом насмешки, повторил, что мы можем не сомневаться, обо всем этом рассказывали по радио. Я же немного погодя спросила Микеле, кто же был этот Гано из рода Маганца, и он мне объяснил, что когда-то, много веков назад, был такой полководец, который во время битвы с турками изменил своему императору.

Тогда я сказала:

— Ну вот видишь, значит, такое действительно может случиться… конечно, Париде мог и перепутать, но все-таки это уже не так невероятно…

Микеле рассмеялся и проговорил:

— Неплохо, если бы и теперь все шло, как в те времена.

В общем, раз эта высадка так или иначе оказалась неудачной, не оставалось ничего другого, как ждать. Но ничего нет хуже, чем ждать, и ждать напрасно. А мы все там, в Сант-Эуфемии, только и делали, что томились от ожидания, сначала весь январь, а потом и февраль, и чем дальше, тем больше. Время тянулось однообразно, потому что изо дня в день повторялось одно и то же, и ни разу не произошло ничего такого, чего бы уже не случалось за последние месяцы. Каждый день, встав утром, надо было идти за сучьями и хворостом, разводить в хижине огонь, варить обед, есть, а потом бродить по «мачере», чтобы скоротать время, остающееся до ужина. Так же каждый день прилетали самолеты и сбрасывали бомбы. Каждый день с утра до вечера и с вечера до утра слышался равномерный гул этих проклятых орудий, которые без конца палили у Анцио, но, как видно, все мимо, раз ни англичане, ни немцы, как мы знали, не двигались с места. Одним словом, хотя дни как две капли воды походили один на другой, нетерпение наше дошло до предела, и каждый новый день казался еще более напряженным, тягостным, тоскливым, чем предыдущий, бесконечно долгим и до ужаса мучительным.