Альберто Моравиа - Чочара

Обе мы были женщины необразованные, а он прочел много книг и уйму знал. Однако жизнь мне была известна лучше, чем ему; и теперь я думаю, что, несмотря на все прочитанные им книги и все свои знания, был он, в сущности, желторотым птенцом, который жизни совершенно не знал и о многом судил неверно. Помню я, к примеру сказать, один разговор в первые дни:

— Ты, — он нас обеих называл на ты, и мы его тоже, — ты, Чезира, конечно, лавочница и ни о чем другом не думаешь, кроме своей лавки, но торговля тебя не испортила, к твоему счастью, осталась ты такой, какой была в детстве.

Я спросила:

— Какой же?

А он:

— Простой крестьянкой.

Я сказала:

— Ну и плохой же комплимент ты мне сделал… Крестьяне ничего знать не хотят, кроме своей земли, невежды они, живут по-свински…

Микеле рассмеялся и ответил:

— Да, пожалуй, прежде это был бы плохой комплимент… а теперь это комплимент настоящий… теперь те, кто умеет читать и писать, живут в городе и считаются барами, — вот они-то в действительности люди невежественные, некультурные, нецивилизованные… с ними ничего не поделаешь… с вами же, крестьянами, можно начать с самого начала.

Хорошенько не поняла я, что он хотел сказать, и спросила:

— Но что значит начать сначала?

А он:

— Ну, сделать крестьян новыми людьми.

Я воскликнула:

— Видно, голубчик, плохо ты крестьян знаешь… с крестьянами ничего не поделаешь… Знаешь ли ты, кто такие крестьяне? Самые старые из всех людей на земле. Нечего сказать, новые люди! Спокон веков они были крестьянами, еще до того, как люди стали селиться в городах. Крестьяне, они всегда ими и останутся.

Он снисходительно покачал головой и ничего не ответил. Создалось у меня тогда впечатление, что крестьян представляет он себе такими, какими они никогда не были и не будут; пожалуй, скорее, такими, какими ему хотелось их видеть, а не такими, какими они были на самом деле.

Микеле хорошо говорил только о крестьянах да о рабочих, а по-моему, он не знал ни тех, ни других. Однажды я ему сказала:

— Ты вот, Микеле, говоришь о рабочих, а сам их не знаешь.

Он спросил меня:

— А разве ты их знаешь?

Я ответила:

— Понятно, знаю, они часто приходят ко мне в лавку… Они неподалеку живут.

— Какие же это рабочие?

— Ну, разные там ремесленники — водопроводчики, каменщики, электромонтеры, столяры, все они — рабочий народ, каждый трудится как может.

— И что ж, по-твоему, это рабочие? — спросил он с насмешливым видом, будто приготовившись услышать в ответ какую-нибудь глупость.

Я ответила:

— Эх, милый ты мой, не знаю я, кто они… для меня этих различий не существует… они люди как люди… среди них есть и хорошие и плохие… Одни бездельники, другие работяги… одни любят своих жен, другие же бегают за потаскухами… одни пьют, другие в карты играют… В общем, есть всякие, как и везде, как и среди господ, как и среди крестьян, и среди служащих, как среди всех людей вообще.

Тогда он сказал:

— Может, ты и права… ты в них видишь таких же людей, как и все остальные, и ты права… если бы все на них смотрели, как ты, то есть как на таких же людей, как все другие, и в соответствии с этим и обращались бы с ними, то, вероятно, не случилось бы кое-чего и мы не очутились бы тут в горах, в Сант-Эуфемии.

Я спросила:

— Ну а как на них смотрят другие?

А он:

— Они видят в них не таких же людей, как все остальные, а только рабочих.

— А ты как на них смотришь?

— Тоже только как на рабочих.

— Значит, — сказала я, — и твоя вина в том, что мы очутились здесь… Я ведь только твои слова повторяю, хотя тебя и не совсем понимаю: в твоих глазах они только рабочие, а не такие люди, как все мы.

А он:

— Разумеется, я также подхожу к ним как к рабочим… но нужно понять, почему некоторым удобно их рассматривать только как рабочих, а не как людей, чтобы сильнее их эксплуатировать… мне же это удобно, чтобы взять их под свою защиту.

— В общем, — сказала я вдруг, — ты, значит, бунтовщик.

Замолчал он растерянно и потом спросил:

— Это при чем тут?

Я сказала:

— Слышала я, как про это говорил один карабинер — заходил он ко мне раз в лавку; все эти бунтовщики, утверждал он, ведут агитацию среди рабочих.

Помолчал он минутку, а потом говорит:

— Ну так, допустим, что я бунтовщик.

Я от него не отставала:

— А разве ты когда-нибудь вел агитацию среди рабочих?

Пожал он плечами и наконец нехотя признался, что агитации никогда не вел.

Тогда я сказала:

— Вот видишь, ты не знаешь рабочих.