Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

Бранвелл за кафедрой повел бедрами вправо-влево.

Несмотря на свои муки, а возможно, и по их причине, он начинал злиться.

— Просто закройте глаза, профессор, — рявкнул он, — и откройте свой разум Zeitgeist'y.

— Нельзя толковать картину, которой не существует! — завопил Вейссман.

— Ее «существование»… — Бранвелл указательными пальцами изобразил кавычки, — в том узком смысле, в котором вы употребляете это слово, никак не влияет на мое прочтение.

Одобрительный гул. Даже Акулло расслабился; он откинулся на стуле и с довольным видом взглянул на Вейссмана, который не нашелся, что ответить, и стоял, как дурак, с открытым ртом.

— Быть может, вас убедит ссылка на классический авторитет, — продолжил Бранвелл, потея. При слове «классический» зал дружно грохнул. — Как насчет Оскара Уайльда? «Точно описывать то, чего никогда не было, не только истинное призвание историка, но и неотъемлемая привилегия всякого деятеля искусства или культуры».

При упоминании Оскара Уайльда Вейссман побагровел.

— Давайте объясню проще, — сказал Бранвелл, выходя из-за кафедры. Он пританцовывал на месте, как мальчишка, которому невтерпеж. — Уже есть технология, чтобы создать этот фильм ретроактивно. В самом скором времени все фильмы Хоукса и Элвиса будут оцифрованы, что позволит пересобрать их в бесчисленном количестве комбинаций. Может быть, это сделает другой «творец», что бы это ни означало в цифровом контексте, может быть, компьютер. Возможно, различные элементы просто скомбинируются фрактально в киберпространстве, синергетически репродуцируясь, как кристаллы, без всякого «сознательного» участия — идеальная метафора «творчества», в котором самовоспроизводится доминирующая культура.

Волнуясь, Бранвелл говорил все неразборчивее, глаза его метали молнии, неумолимое давление мочевого пузыря заставляло приплясывать на сцене; он перекатывался с носков на пятки, сжимал и разжимал кулаки.

— Бесконечные вариации фильма — Клодетта Кольбер вместо Шелл Фабарес, Спенсер Трейси вместо Эдгара Бьюкенена, Эррол Флинн вместо Элвиса — будут комбинироваться и рекомбинироваться, словно мутантная ДНК. Едва фильм проснется к «существованию», это будет то же, как если бы он существовал всегда. «Реальные» фильмы Элвиса Пресли в вашем редуктивном значении будут существовать в той же мере, в какой Мона Лиза конструируется из пикселей на миллиардах почтовых открыток и маек!

Шквал аплодисментов. Все сдвинулись на краешек стульев, многие привстали, чтобы лучше видеть. Вейссман промычал «Я-я-я…», тщетно пытаясь вклиниться в поток ораторского красноречия. Акулло ухмылялся во весь рот.

— Говорить, будто телесный Элвис больше не доступен на любом носителе информации, это утверждать, что реального Элвиса никогда не было.

Бранвелл стиснул зубы и зажмурился. Толпа подалась вперед, принимая его муки за пророческую страстность.

— Да! — выкрикнул кто-то, и толпа разразилась веселым смехом.

— Выпячивать материальность Элвиса, — проговорил Бранвелл сквозь зубы, — крайнее проявление эссенциализма. Элвис — это не его тело. Элвис — коллаж, бесконечно изменчивое собрание обозначающих. Он — лекало, рассыпающийся негатив, с которого его образ может быть отпечатан в бесконечном многообразии!

— Аминь! — выкрикнул кто-то из зала. Пол-аудитории стояло на ногах. Вейссман осел на стул. Акулло сиял и хлопал в ладоши. Бранвелл трясся всем телом, словно его шибануло током. Он впился ногтями в ладони и зажмурился что есть сил.

— Элвис — мечта Запада, возможно — всего мира, ибо что для нас с ним не связано? Что не напоминает о нем? Гляжу на пол — его черты запечатлены в досках! В каждом облаке, в каждом дереве, заполняя ночной воздух, складываясь из отблесков солнца на каждой вещи — всюду преследует меня его образ! Лица самых обычных мужчин и женщин — мое собственное лицо — дразнят его подобием!

Нельсон, хоть и был выше всех в зале, привстал на цыпочки.

— Элвис — море, в котором мы все плывем! — вскричал Бранвелл, жмурясь изо всех сил. — Элвис — ливень! Элвис — могучий прилив!

Он пошатнулся и так стиснул кулаки, что они побелели.

— Элвис — река!

С оргазматическим стоном Бранвелл резко выпрямился, запрокинул голову, и темное пятно заструилось по внутренней стороне его штанин. Толпа отпрянула расходящимися кругами; никто не дышал. Минуту слышались только скрип сидений, шуршание одежды и, если хорошенько прислушаться, мощное «кап-кап» эпического мочеиспускания. Отвороты штанин уже наполнились, и теперь лило на пол. Плечи у кандидата обмякли, кулаки разжались, руки повисли. Он тяжело вздохнул, боднул головой воздух и открыл глаза. Секунду Бранвелл моргал, словно не понимая, кто он и кто собравшиеся. Потом толпа принялась усаживаться на места. Заскрипели сиденья. Все отводили взгляды.