Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

Кандидат сошел с самолета в идеально подогнанном костюме и шитых на заказ ботинках — высокий плечистый йоркширец со смоляно-черной густой шевелюрой: с лица цыган, по одежде и манерам — джентльмен. В руке он нес дипломат, на плече — сумку. Нельсон в новом костюме почувствовал себя мятым цэрэушником, отправленным встречать Джеймса Бонда. Палец заныл.

Однако рукопожатия не последовало. Бранвелл был небрит, с опухшими глазами, от него пахло виски. «За мной?» — спросил он с северо-английским акцентом, проглатывая гласные.

— Да, — отвечал Нельсон.

Бранвелл вручил ему сумку и дипломат.

— Черт, надо опрокинуть стопку, — сказал кандидат, быстрым шагом направляясь через зал ожидания.

Он опрокинул не одну, а две, еще до машины: виски в одном аэропортовском баре, пиво — в другом. Нельсон трусил следом. Женщины и некоторые мужчины оглядывались на Бранвелла. В «кроун-виктории» кандидат отодвинул сиденье до отказа и закрыл глаза еще до того, как Нельсон включил зажигание. К тому времени, как они выехали на шоссе, Бранвелл уже ритмично похрапывал. Глядя одним глазом на дорогу, Нельсон положил руку на его волосатую лапищу. Йоркширец задышал чаще, но не проснулся.

— Вам зверски хочется пить, — сказал Нельсон.

Однако он и не знал, сколько англичанин может без ущерба принять на грудь. На всех мероприятиях Бранвелл говорил блестяще, шел не пошатываясь и пил как лошадь. В промежутках он направлялся прямиком к ближайшей уборной, вставал перед толчком, вздыхая, как рабочая лошадь, и писал по три минуты без остановки. Нельсон знал точно, потому что всякий раз ходил с ним. Потом кандидат плескал воды в лицо, массировал кожу под глазами и оттягивал перед зеркалом веки. Через несколько минут он был готов к следующему выступлению.

Его мужское обаяние действовало безотказно. Они с Акулло оглядели друг друга — «Коварные улицы» [132]встретились с «Этой спортивной жизнью» [133]— и остались очень довольны. Викторинис за черными очками была бесстрастней обычного, но остальные факультетские дамы пребывали в разных стадиях трепета. Лотарингия Эльзас открыто ела кандидата глазами, в то время как Кралевич, в берете и бриджах для верховой езды, хмурился у нее за спиной. Пенелопа О, которую вообще-то никто в комиссию не приглашал, являлась на все мероприятия в цветастых лосинах, подчеркивавших спортивные икры, и свитере, сползавшем с обоих плеч. Она держалась с лондонской простонародной развязностью, словно показывая Бранвеллу, что не прочь его закадрить. Даже Миранда дрогнула. Ее самообладание стало чуть более явным — Скарлетт О'Хара старательно не замечает Ретта Батлера. Акулло то ли не видел, то ли ему было по барабану.

Перед последним, самым ответственным выступлением Нельсон занял пост у мужского туалета. Публика валила в аудиторию А. Как он и надеялся, комиссия запаздывала после обильных возлияний в «Перегрине». Дэвид Бранвелл вышагивал в кругу университетской элиты, оживленный, красивый, жесткий — Хитклиф [134]в ударе. Покуда члены комиссии входили в аудиторию, Бранвелл бодро рванул в сортир, на ходу уверенно пожимая встречным плечи и локти, словно политик на встрече с избирателями.

Однако Нельсон преградил ему путь и крепко, по-мужски стиснул мясистую ладонь. Его обдало запахами пива, пота и твида; карие настороженные глаза, лишь чуть-чуть налитые кровью, скользнули по его лицу.

— Уборная закрыта, — сказал Нельсон. Палец сразу остыл. — Придется потерпеть.

Бранвелл заморгал и покачнулся. Нельсон отпустил его руку. Бранвелл засопел и пошел прочь.

— Элвис. Арон. Пресли, — очень отчетливо произнес Дэвид Бранвелл. Толпа затаила дыхание.

Кандидат двумя руками крепко схватил кафедру, словно собирался кинуть ее в зал. Лоб его блестел, возможно, просто от жары. В аудитории и впрямь было душно; после того как декан грубовато-уважительно представил оратора, слушатели, заполнившие даже проходы, принялись стягивать свитера. Нельсон, в рубашке без пиджака, стоял у дальней стены, под будкой киномеханика, сцепив руки под животом.

— Ведь вы пришли сюда исключительно ради того, чтобы услышать от меня это имя? — Карие глаза Бранвелла блеснули из-под нахмуренных бровей. Напряжение толпы разрядилось смехом.

— Начну с азов, — продолжал Бранвелл. — Думаю, мы все согласны, что на протяжении долгих лет Элвис был и, возможно, остается главной модальностью, посредством которой доминирующая попкультура вбирает и осваивает Другого. Как белый водитель грузовика из Мемфиса, он сам — фигура пороговая, но все же достаточно вовлеченная в более крупные эмоциональные структуры промышленного запада, чтобы потрафить даже йоркширскому пареньку, смотрящему затертые