Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

Нельсон сглотнул и отставил портфель. Свитер зацепился за выступающий кирпич.

— Вообще-то называют ваше имя.

На его глазах в Вите произошла чудовищная перемена. Мгновение назад, свесившись из окна на высоте восьмого этажа и размышляя о медленном удушении своей карьеры, она была спокойна, даже беспечна. Может быть, просто от зимнего ветра, но щеки ее раскраснелись, глаза горели. Сейчас краска сошла с ее лица, сжатые пальцы ослабели, свет в глазах потух. Она сползла на пол, подобрала под себя ноги и снова стала бледной и нескладной: загнанное животное. К Вите Деонне вернулась надежда.

— Откуда вы знаете? — прошептала она, глядя на Нельсона затравленными глазами. — С кем вы разговаривали? Что они вам сказали?

Все еще тяжело дыша, Нельсон поднялся на ноги. Не сводя глаз с Виты, он отвел руку назад и дернул раму раз, другой, третий, пока она со скрипом не встала на место. Палец по-прежнему ныл, но пульс уже замедлился. Дышать стало легче.

— Не тревожьтесь, Вита, — сказал Нельсон. — Я добуду вам штатную должность.

Только несколько часов спустя, поздно вечером, вернее, уже в постели, Нельсон задумался: как же Вита попала в башню? Ведь единственный ключ от Собрания Пул был у него… Однако к этому времени он уже засыпал, а утром, проснувшись, забыл вчерашнюю мысль.

Начался зимний семестр. В первый учебный день профессора штатные и внештатные, аспиранты и студенты, лекторы и адъюнкты, секретарши и вахтеры, прогульщики и бездомные — все с надеждой вернулись на свои места, словно оперные хористы, с пением выступающие на сцену в начале второго акта. Сцена была устлана снежными сугробами, с задником из падающих снежинок и серым облачным потолком. Дорожки к четырем углам площади расчистили кое-как, и к полудню студенческий мальстрем превратил их в ледяные катки. Над водоворотом курток, шарфов и шапок висела морозная дымка человеческого дыхания.

На последней перемене, когда уже начинало смеркаться, Нельсон рассекал толпу, на голову возвышаясь над студенческой толчеей. Занятия шли как по маслу; в первый учебный день он задал студентам выжать классические книги в наклейки на бамперы: «Моби Дик» как «Человек и природа: последнее противостояние»; «И восходит солнце» [122]— «Хотелось бы верить»; произведения сестер Бронте — «Любовь зла». Без шапки, раскрасневшийся, бодрый после пробежки в спортзале, он даже казался ярче студентов в их бесформенных куртках, как будто шагал в своей личной полоске солнца.

Ему предстояло первое официальное заседание отборочной комиссии, назначенное на четыре часа в просторном кабинете Антони Акулло. Несмотря на досаду, что зря читал все эти досье, Нельсон ступал через площадь с новым ощущением цели. Подобно Зигфриду, идущему через огонь к Брунгильде, или сэру Фрэнсису Дрейку, ведущему корабль с именем королевы-девственницы на устах, подобно Джону Уэйну в поисках Натали Вуд, Нельсон мужественно шагал к Харбор-холлу, чтобы спасти карьеру Виты Деонне.

После жуткого спокойствия у окна Торнфильдской библиотеки Вита снова впала в истерическую мнительность. Она и прежде остерегалась Нельсона в принципе — как гетеросексуала, человека, застигнутого в их общем кабинете без штанов, — но теперь ее настороженность приобрела новое качество. Впервые он увидел ее после каникул, когда в первый день вошел в кабинет. Вита сидела, вцепившись двумя руками в макушку; при виде коллеги она отдернула руки и ахнула. Кинув взгляд на ширинку — не расстегнута ли, — Нельсон спросил, в чем дело. Вита покраснела как рак, молча покачала головой и отвернулась. Раз или два он ловил на себе ее взгляд, когда ей казалось, что он не смотрит.

По всплескам в обычном белом шуме Витиной паранойи Нельсон заключил, что она не верит в бескорыстность его обещания. Что он способен выбить ей штатную должность, Вита не сомневалась; она считала непреложной истиной, что всякий белый мужчина знает пароль и тайное рукопожатие. И даже Вита — особенно Вита — не могла не заметить, что анонимки прекратились после того, как Нельсон это пообещал, что ему дали трехгодичное лекторство, что Куган исчез с лица земли. В манихейской вселенной Виты, где добро отождествлялось с бессилием, Нельсон был тем опаснее, чем больше имел возможностей ей помочь. Его обещание было какой-то новой уловкой, новым способом пытки, новым предательством. Оно могло означать только одно: он действует по указке более мощной, темной, зловещей силы, задавшейся целью ее, Биту, сгубить, — другими словами, по указке Антони Акулло.