Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

Нельсон приткнулся под торшером, откуда мог видеть остальных. На диванах по бокам от кофейного стола расположились две пары. На правом — ведущие факультетские литераторы. Тимоти Куган, плечистый, в дорогом, хотя и жеваном пиджаке, сидел, расставив ноги и уронив голову на руки. Пятидесятилетний американский поэт, он косил под дикого кельтского барда: говорил с ирландским акцентом и о себе отзывался в третьем лице. Красиво всклокоченная седая грива, прищуренные глаза и красная скуластая рожа придавали ему сходство с потрепанным жизнью леприконом. Поговаривали, что он спит со своими студентками. Многие дамы из числа профессуры считали, что его давно пора выставить вон, но публиковался он по-прежнему хорошо, да и с творческих работников спрос меньше, так что пока шалости сходили Кугану с рук. Сегодня, в четверть десятого, от него уже несло потом и виски.

Куган толстыми пальцами помассировал виски.

— Иисус, Мария и Езеф! — простонал он. — Какой сегодня день?

— Утро понедельника, дорогой, — отвечала его спутница, статная седовласая дама. Фамилии ее Нельсон не помнил и про себя называл ее просто Канадская Писательница. Считалось, что она как Маргарет Атвуд [44], только лучше, и все прочили ей престижную литературную премию. Высокая и величаво-женственная, дама излучала чувство ответственности и сурового материнского сострадания. Когда она проплывала по коридорам Харбор-холла, милостиво отвечая на приветствия коллег и студентов, казалось, сама Афина Паллада идет среди смертных.

— Когда ты последний раз был дома, Тимоти? — спросила Канадская Писательница.

Куган поднял налитые кровью глаза и вздохнул так, что Нельсона в противоположном конце комнаты обдало перегаром. Поэт начал загибать пальцы.

— Не знаю, — испуганно проговорил он. — Какой, ты сказала, сегодня день?

Напротив них развалились Марко Кралевич [45], ведущий факультетский теоретик, и его подруга Лотарингия Эльзас. Они прижимались друг к другу, как влюбленные старшеклассники. Кралевич — низкорослый кряжистый серб с черной бородой и сросшимися бровями, весь, включая лицо, покрытый атавистической шерстью — называл себя интеллектуальным самураем, Тосиро Мифунэ культурологии. Специальностью его было все и ничто. Когда-то он преподавал в Белградском университете, потом бежал от Слободана Милошевича, которого по неведомой причине именовал своим злым близнецом. Славу ему принесла серия заумных эссе, в которых затрагивались самые разные темы: от непреодолимости разрыва между бытием и сознанием до запаха кончиков пальцев, когда пострижешь ногти. Вкупе с импозантной внешностью это сделало его звездой международных конференций, что, в свою очередь, привело на постоянную должность в Мидвест. Здесь Кралевич играл в прятки со своими аспирантами (до студентов он не опускался) и читал лекции о чем взбредет в голову. Он наотрез отказался писать программу или вести занятия в отведенной аудитории; обычно он требовал освободить ему помещение, в котором уже шла лекция, потому что его привлекло сочетание света и тени. Отказа не было. Когда Кралевича удавалось отыскать, аспиранты ловили каждое его слово. Присутственных часов он не соблюдал из принципа.

Одевался Кралевич, как и писал, — цитатно. Сегодня он выфрантился: ботинки на высоких каблуках — наследники эры диско, обтягивающие штаны, на шерстистой груди — незастегнутая гавайка с красными и зелеными попугаями, а сверху — новехонькая кожаная куртка из загребского «Хард Рок Кафе». Теоретик громко чавкал жареной сарделькой.

Лотарингия Эльзас сидела, поджав под себя ноги в длинной юбке, пощипывала булочку и нежно прижималась к Марко Кралевичу. Это была длинная мосластая уроженка Северной Европы, с соломенными волосами, длинным подбородком, красными костяшками пальцев и в толстенных очках. Голос у нее в одном предложении переходил с фальцета на бас. Нельсон слышал, как на семинаре она, отчаянно грассируя, говорила о «т в ансг в ессивном выб в осе к в итической тео в ии», в котором следовало искать «благородное насилие». Главный ее труд назывался «Das Ding an Sich [46]: культурология культурологии», а теперешняя работа должна была стать, по ее собственному выражению, «коллажем из Де вв ида, Бод в ия в а и К в истевой» [47].

Тем не менее Лотарингия Эльзас была всего лишь лектором-почасовиком, и постоянная должность ей не светила. Кралевич не скрывал, что хотел бы закрепить подругу на факультете. Злые языки поговаривали, что двух теоретиков свела корысть: Лотарингия уже получила американское гражданство, и брак с ней принес бы сербу зеленую карточку, но за это он должен выбить ей бессрочный контракт. Впрочем, Нельсон предпочитал думать, что это любовь. Во всяком случае, Лотарингия Эльзас не скрывала своего обожания. «Мой Ма в ко, — восклицала она, — может гово в ить о тео в ии восемь часов к в яду!»