Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

— Профессор Гумбольдт, — сказал Марко Кралевич. — Я — воплощенный взгляд.

Нельсон отдернул руку; от неожиданности у него перехватило дыхание. Кралевич картинно стоял всего в нескольких ярдах. Сегодня он нарядился профессором девятнадцатого века: узкий жилет, короткий сюртук-визитка и брюки с высокой талией. Высокий крахмальный воротничок упирался в подбородок, роскошный шейный платок обнимал исцарапанные бритвой щеки, на животе блестела золотая часовая цепочка. На широком носу сидело пенсне, шелковая лента от него уходила в нагрудный карман.

Кралевич опирался на тросточку с серебряным набалдашником. Он снял пенсне (по бокам переносицы краснели две вмятины) и потряс ими перед Нельсоном.

— Я — Паноптикон [154], — объявил Кралевич с сильным акцентом. — Я вижу вас — да, вас — со всех возможных углов. Lе Panopticon, c'est moi.

Он шагнул вперед, вдавливая тросточку в ковер. Нельсон переборол желание попятиться. Палец горел.

— Но! — По-прежнему сжимая пенсне, Кралевич поднял толстый указательный палец; рука его почти целиком ушла в крахмальный манжет. — Я не Паноптикон центра, смотрящий вовне. Нет, нет, нет!

Он шагнул вбок, и Нельсон повторил его движение, не желая уступать противнику ни малейшего преимущества.

— Я — Паноптикон периферии, Паноптикон маргинального, Паноптикон обочины. Я смотрю на имперский центр, чтобы пригвоздить его взглядом, чтобы исключить его.

Он выставил палец, продолжая двигаться по широкой дуге.

— Вы, Нельсон Гумбольдт, субъект моего взгляда. Я помещаю вас в центр моего маргинального зрения, с тем чтобы исключить вас, отдать вам проклятую долю. Вы, Нельсон Гумбольдт, вы — Другой, не я. Нет, нет, не я.

Нельсон отступил к полкам, чувствуя, как сдвигаются книги под его локтями и лопатками. Ему хотелось схватить Кралевича за руку или лучше за горло, вдавить пылающий палец в жирное мясо, поставить коротышку-серба на колени.

— Чем я могу служить, профессор? — хрипло спросил он.

Внезапно Кралевич прыгнул вперед, так что Нельсон, на цыпочках, вжался в книги.

— «Я»! — вскричал Кралевич. — «Я»? Что вы знаете о себе?! Можете ли вы увидеть себя целиком? Думаю, нет. Только я — я! — могу увидеть вас полностью, как под стеклом. Я вижу сигналы ваших нервов, биение вашей крови, шевеление ваших кишок!

Нельсон стиснул зубы. Еще дюйм, и он расплющит этого недомерка.

Кралевич качнулся на пятках.

— Что до моих кишок… — Он пожал плечами, надел пенсне и, вытащив из кармана шелковый платок, промокнул лоб. — Я — интеллектуальный говночист. Вы — неусвояемое. Вы подлежите экскреции.

Кралевич резко повернулся спиной к Нельсону, описав тросточкой дугу, раздвинул фалды и приподнял ногу, как будто собирается пукнуть. Нельсон попятился, обрушив полстеллажа книг. Кралевич снова развернулся и поднес физиономию к самому лицу Нельсона.

— ХА! — захохотал он, скаля зубы. — ХА!

Нельсона обдало запахом перца и чеснока. От боли в пальце его прошиб пот.

Кралевич нагнулся, тремя пальцами поднял книгу и повертел ее туда-сюда.

— Есть что-то во всех людях, — сказал он, покусывая губы, — что заставляет их ликовать при виде горящих книг.

— Какого рожна вам надо? — спросил Нельсон.

— Ставку! — Кралевич выпустил книгу, которая, упав на груду, соскользнула на ковер.

— Вы уже на ставке, — сказал Нельсон, сузив глаза.

— Для нее! — Кралевич выбросил вперед руку с тростью.

Нельсон вжался в стеллаж, новые книги посыпались на ковер. Палка прошла в дюйме от его лица. Он взглянул туда, куда указывала трость. Лотарингия Эльзас скромно стояла в проходе, похожая в люминесцентном свете на Венеру, встающую из вод. Она сжала руки перед грудью и поковыряла ковер носком черной туфли; затем потупилась и жеманно взглянула на Нельсона из-под густых бровей.

Кралевич уперся тростью Нельсону в грудь.

— Я заключаю вас в тюрьму моего дискурса. Вы будете выполнять все, что я ни пожелаю. А я желаю ставку для Лотарингии Эльзас!

Нельсон, засопев, вырвал у него трость. Но нет. Что-то зазвенело, зашуршало, и Нельсон обнаружил, что держит всего лишь деревянные ножны. Кралевич отступил на шаг, сжимая серебряную рукоять и потрясая длинным острым клинком, острие которого выписывало круги.

Палец ожгла резкая боль. Захотелось броситься на противника, будь он сто раз вооружен.

— Я рассматриваю вас sous rature, профессор Гумбольдт, — сказал Кралевич. — Если моя возлюбленная Лотарингия Эльзас, моя милая завоеванная территория, не получит бессрочную ставку к концу семестра, если этому помешаете вы… — он злобно оскалился, — или ваша отвратительная Ви-Ви-Вита… — он сделал выпад, и Нельсон лишь усилием воли не вжал голову в плечи, — я сотру вас в порошок, и вы исчезнете, как лицо, нарисованное на прибрежном леске.