Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Люблю, думаю я, и думаю, и думаю, и думаю, но не говорю. Не говорю.

Не говорю. Не говорю ему, что люблю.

Но люблю. Люблю его больше всех на свете.

Я закрываю глаза и тону в цвете, открываю и тону в свете, потому что на нас сверху выливают миллиарды и миллиарды ведер со светом.

Вот оно. Это, блин, все. Это картина, рисующая сама себя.

И об этом я думаю, когда в нас врезается астероид.

– Никто не должен узнать, – говорит Брайен. – Ни в коем случае.

Я отхожу на шаг назад и смотрю на него. В один миг Брайен превращается в сирену. Весь лес смолкает. Словно не хочет иметь ничего общего с тем, что он только что сказал.

– Это будет конец, – уже спокойнее продолжает он. – Всему. Моей спортивной стипендии в Форрестере. Я второй капитан команды…

Я хочу, чтобы он замолчал. И снова был со мной. Чтобы его лицо выглядело так, как минуту назад, когда я дотронулся до его живота и груди, когда он коснулся рукой моей щеки. Я поднимаю его футболку, потом стягиваю ее через его несмолкающую голову, потом и свою снимаю и делаю шаг к нему, и мы сливаемся в одно целое, ноги с ногами, пах с пахом, голой грудью к голой груди. У Брайена перехватывает дух. Мы идеально сочетаемся. Я целую его медленно и глубоко, до тех пор, пока он не теряет способность говорить что-либо, кроме моего имени.

Он повторяет его еще раз.

И еще.

И мы превращаемся в две зажженные свечи, сплавляющиеся в одну.

– Никто не узнает. Не переживай, – шепчу я, хотя мне плевать, пусть узнает весь мир, мне плевать на все, кроме здесь и сейчас, где мы с ним под открытым небом, и тут раздается гром и вливает дождь.

Я сижу на кровати и рисую Брайена, а он рядышком за столом смотрит метеоритный дождь на каком-то астрономическом сайте, без которого он жить не может. На рисунке звезды с планетами летят из экрана в комнату. Это наша первая встреча после леса, если не считать триллиарда раз, когда я за эти последние дни, включая Рождество, видел его в мечтах. То, что между нами произошло, заполонило каждую клеточку моего мозга. Я едва в состоянии завязать шнурки. Сегодня за завтраком я даже не мог вспомнить, как жевать.

Я начал думать, что он будет прятаться от меня до конца жизни, но уже через несколько минут после того, как тачка его мамы въехала в гараж, сигнализируя о том, что они вернулись из какого-то буддистского центра на севере, он был у моего окна. Сначала я слушал до бесконечности что-то о межгалактическом союзе, а теперь мы ругаемся из-за того, кто хуже отметил Рождество. Брайен ведет себя так, будто того, что между нами было, не было, ну и я тоже. То есть пытаюсь. Сердце у меня больше, чем у синего кита, и ему нужно собственное место на парковке. Уж не говоря про мои два с половиной метра, из-за которых я почти не выходил из душа. Я совершенно чист. Если где наступила засуха, это я виноват.

По сути, я как раз сейчас думаю о душе, о том, как мы с ним там вместе, о том, как струи горячей воды стекают по нашим обнаженным телам, о том, как я прижал бы его к стене, обласкал его всего руками, о том, какие он издавал бы при этом звуки, как запрокинул бы голову и сказал «да», как в лесу, и, мечтая обо всем этом, я рассказываю ему ровным тоном, что мы с Джуд праздновали у папы в отеле, что взяли еды из китайского ресторана и дышали там серым воздухом. Поразительно, сколько всего можно делать одновременно. Поразительно, как то, о чем думаешь, так и остается в мыслях.

(АВТОПОРТРЕТ: Не беспокоить.)

– Нет, даже не старайся, – отвечает Брайен, – моя история круче. Мне приходилось целый день сидеть с мамой в медитации, спать на коврике на полу, а в качестве рождественского ужина была какая-то мерзкая баланда. Мой единственный подарок – молитва от монахов. Молитва о мире! Я повторю: просидеть целый день в медитации, мне ! Говорить не разрешалось. Делать что-либо – тоже. Восемь часов. А потом – баланда и молитва! – Он начинает смеяться, и я тут же подхватываю. – И ходить надо было в рясе. В платье, блин. – Брайен поворачивается ко мне, светясь, как фонарь. – И что хуже всего, все это время я никак не мог перестать думать о…

Он содрогается. О боже.

– Чувак, это было так больно. К счастью, на колени полагалось класть какие-то странные подушечки, так что никто не увидел. Но как это было погано! – Он смотрит на мои губы. – И не погано тоже… – И снова поворачивается к звездам.

Я вижу, что Брайен снова вздрагивает.

У меня обмякает рука, я роняю карандаш. Он тоже не может об этом не думать.