Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Я вижу отвращение на их лицах. Ха! А я доем за три укуса.

– Поразительно, даже с блохами, – говорит Гильермо Оскару.

– Не, все равно без вариантов, – отвечает тот.

Я выкатываю тяжелую артиллерию.

– В Индонезии жил один рыбак, – начинаю я свой рассказ, – его звали человек-дерево, потому что у него был очень тяжелый случай папиллома-вируса, с него срезали шесть килограммов похожих на рога бородавок. – Я смотрю в глаза сначала одному, потом другому и повторяю: – Шесть килограммов бородавок.

Я повествую о том, как у этого бедного человека-дерева конечности походили на шишковатые стволы деревьев, и, четко вообразив себе эту картинку, я, полная уверенности в себе, откусываю большой кусок пончика. Но это оказывается ошибкой. Теплый густой шоколад наполняет мой рот, отключая рассудок, и погружает меня в какое-то трансцендентальное состояние. Даже с человеком-деревом я оказалась беззащитна, и вот я уже закрываю глаза и взрываюсь:

– Черт, о господи! Что в нем? – Откусив еще раз, я издаю настолько неприличный стон, что даже не верю, что это была я.

Оскар хохочет.

– Ну вот. Правительство может контролировать умы граждан с помощью пончиков «Двайер», – говорит не менее довольный Гильермо.

Я вытаскиваю из кармана мятую двадцатку, но Оскар отмахивается.

– Первый проигрыш за счет заведения.

Гильермо пододвигает мне стул – такое чувство, будто меня приняли в клуб, – а потом протягивает пакет. Мы берем еще по одному, после чего все втроем отправляемся к Кларку Гейблу.

А после этого Гильермо хлопает руками по ногам:

– Ладно, Бедж, теперь к делу. Сегодня утром я оставил Сэнди сообщение на автоответчике. Сказал, что согласен взять тебя на студийный курс на зимний семестр. – Он встает.

– Спасибо. Это так здорово! – Я тоже поднимаюсь, занервничав, я бы предпочла весь день сидеть и есть пончики. – Но как… – Я же вчера не говорила ему, как меня зовут.

Гильермо замечает, что я удивилась.

– А-а-а. Сэнди тоже мне оставлял сообщение в автоответчике, там ничего было не разобрать – слишком уж часто я пинаю эту машину, – но он говорил, что Бедж хочет работать с камнем. Больше я ничего не понял. Звонил несколько дней назад. А я только сегодня прослушал.

– Бедж, – произносит Оскар, словно делает открытие.

Я уже чуть было не сказала, как меня зовут на самом деле, но потом решила, что не буду. Может, попробовать побыть кем-то другим, а не бедной осиротевшей дочкой Дианы Свитвайн.

В комнату крадучись входит Фрида Кало, тихонько подходит к Оскару и начинает виться вокруг его ноги. Он берет ее на руки, кладет ее голову себе на шею, и она начинает мурчать, как турбина.

– Женщины меня любят, – говорит он мне, гладя кошку под подбородком указательным пальцем.

– Я не заметила, – отвечаю я. – У меня бойкот.

Его зеленый и карий сезановы глаза лезут на лоб. А ресницы такие темные, что кажутся мокрыми.

– Бойкот? – переспрашивает он.

– Я бойкотирую пацанов.

– Правда? – ухмыляется он. – Я воспринимаю это как вызов.

Помогите.

– Оскоре, не безобразничай, – ругается Гильермо. – Так, – берется он за меня, – сейчас посмотрим, что у тебя внутри. Готова? – У меня подкашиваются ноги. Я же поддельная. И Гильермо сейчас это поймет.

Он кладет руку Оскару на плечо.

– У меня через два часа встреча с Софией, – говорит тот. – Так пойдет?

С Софией? Что это за София?

Хотя мне все равно. Абсолютно.

Но кто она такая?

И что куда пойдет?

Оскар начинает раздеваться.

Я повторяю: Оскар начинает раздеваться!

Мысли мечутся из стороны в сторону, ладони вспотели, а его крутая фиалковая рубашка с коротким рукавом уже висит на спинке стула, грудь у него мускулистая и красивая, мышцы вытянутые, упругие, четко очерченные, кожа гладкая, загорелая, хотя я всего этого не вижу! На левом бицепсе татуировка со стрельцом, а на правом плече голубой конь, возможно, Франца Марка, он растягивается и на всю шею.

Теперь Оскар принимается расстегивать джинсы.

– Ты что делаешь? – в ужасе спрашиваю я. И представляю себе свою лужайку. Эту гребаную лужайку для релаксации!

– Готовлюсь, – обыденно отвечает он.

– К чему? – Я разговариваю уже с его голой задницей, а он своей медленной вальяжной походочкой идет в другой конец комнаты, берет с крючка синий халат, который висел вместе с рабочими. Набрасывает на плечи и уходит по коридору в студию.

А, блин. Ясно.

Гильермо не в силах сдержать улыбку. Он пожимает плечами.