Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

– Я только что понял, что у меня тут лишний, – говорит он и достает из кармана своей кожаной куртки апельсин. И бросает мне.

Нет, это шутка какая-то. Или на самом деле? Апельсин! Тот самый, против которого лимон:

Если мальчик угощает девочку апельсином, ее любовь к нему приумножится.

Апельсин приземляется в мою раскрытую ладонь.

– О, нет, – отвечаю я и бросаю его обратно.

– Странная реакция, – говорит англичанин, поймав его. – Однозначно странная. Я, пожалуй, еще раз попробую. Угостить апельсином? У меня есть один лишний.

– Вообще-то, я хотела бы угостить тебя апельсином.

У него выгибаются брови.

– Нет, все хорошо, конечно, но он, блин, не твой, чтобы им угощать. – Англичанин поднимает его в руке, улыбаясь. – Это мой апельсин.

Вероятно ли такое, что я нашла единственных двух человек в Лост-коуве, которым со мной весело, а не стрёмно?

– А если ты угостишь им меня, а я тогда угощу тебя – нормально?

Да, сейчас я флиртую, но это необходимо. И блин, это как с ездой на велосипеде.

– Ну ладно. – Парень подходит ко мне, близко, настолько, что я при желании могла бы поднять руку и провести пальцем по его шрамам. Они как два шва, сделанные наспех. А еще я вижу, что в его карем глазу есть брызги зеленого, а в зеленом – брызги коричневого. Их как будто нарисовал Сезанн. Глаза в стиле импрессионизм. А ресницы черные, как сажа, очень изыскано. Он подошел так близко, что я могла бы погладить его сияющие спутанные каштановые волосы, провести пальцем по едва заметным паучкам-морщинкам на висках, по настораживающим темным теням, что лежат под ними. По этим красным атласным губам. Я как-то не уверена, что у других парней они такие же яркие. И я точно знаю, что лица у них не настолько красочные, не настолько выразительные и полные жизни, не настолько восхитительно самобытные, не настолько налиты мрачной и непредсказуемой музыкой.

ХОТЯ, БЛИН, Я НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ВИЖУ.

Как и того, что он так же пристально рассматривает мое лицо. Мы с ним как две картины, которые висят на противоположных стенах и пялятся друг на друга. Я не сомневаюсь, что уже видела эту картину. Но где и когда? Если бы мы пересекались лично, я бы запомнила. Может, он похож на какого-нибудь актера? Или музыканта? Волосы соблазнительные – точь-в-точь как у музыкантов. Как у басистов.

Кстати сказать, дыхание переоценивают. Мозг может обходиться без кислорода целых шесть минут. Прошло уже три.

– Ну, – говорит он, – перейдем к делу. – И протягивает мне апельсин. – Ты, хоть я и не знаю, кто ты такая, хочешь апельсин?

– Да, спасибо, – отвечаю я, беру и спрашиваю: – А ты, хоть я и не знаю, кто ты такой, хочешь апельсин?

– Нет, спасибо, – он прячет руки в карманы. – У меня еще есть.

У него на лице воцаряется настоящий ад, когда губы изгибаются в улыбке, а потом в один миг он уносится прочь по дорожке, вверх по ступенькам и скрывается в студии.

Не так быстро, дружок.

Я подхожу к мотоциклу и кладу апельсин в шлем.

Потом, изо всех сил держа себя в руках, стараюсь не запеть – он же искал меня в церкви! Несколько раз! Возможно, хотел сказать, что имел в виду под словами: «Ты – она». Я направляюсь домой, проклиная себя за то, что так разволновалась и не подумала спросить, какое он имеет отношение к рок-звезде. И как его зовут. И сколько ему лет. И кто его любимый фотограф. И…

Так.

Прекрати.

Это.

Я останавливаюсь. Вспоминаю. Бойкот – это не шутка. Это жизненная необходимость. Нельзя об этом забывать. Просто нельзя. Особенно сегодня, в тот день, когда произошла катастрофа.

Да и ни в какой другой день.

Если уже познакомился с несчастьем, становись кем-то другим.

Что мне нужно, так это сделать скульптуру и наладить отношения с матерью.

Что мне нужно, так это выразить свое желание руками.

Что мне нужно, так это к утру съесть все лимоны в городе.

На следующий день я уже быстро шагаю по мрачному заплесневелому коридору студии Гильермо Гарсии, потому что на мой стук никто не открыл. Я вся потная, нервная и заново переосмысливаю последние шестнадцать лет своей жизни. Под мышкой у меня портфолио из ШИКа – битые вазы и автопортреты. Оно существует-то лишь по той причине, что с нас требуют постоянно фотографировать каждую работу в развитии. У меня эти серии фотографий дикие, они точно не послужат рекламой моих способностей – это скорее похоже на фотоотчет из магазина керамики после землетрясения.

Прямо перед входом в почтовую комнату я слышу голос с английским акцентом, и у меня в груди сразу же начинает играть вся ударная секция. Я отхожу к стенке, пытаясь унять этот грохот. Я надеялась, что не застану его. И также надеялась, что застану. И еще надеялась, что перестану надеяться, что застану его. Но я подготовилась.