Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Но Гильермо, похоже, не согласен, что это синдром Алисы в Стране чудес. Он опять начал свою испанскую тираду со словом loca, с грохотом открывая и закрывая шкафчики. Пока он заваривает кофе и брюзжит, на этот раз добродушно, я надеюсь – возможно, я его развеселила, – я начинаю ходить кругами вокруг ближайшей пары любовников, провожу пальцами по их зернистой, как песок, плоти, затем встаю между ними и вытягиваю руки – мне так хочется забраться наверх по этим гигантским страдающим от безнадежной любви телам.

Может, все же, у него какой-то другой недуг. Кажется, это любовное томление, если можно судить по самому повторяющемуся мотиву в обстановке.

Решив держать этот новый диагноз при себе, я направляюсь к столу. Скульптор льет воду из чайника через фильтры, которые держит над кружками, напевая что-то на своем испанском. Я замечаю, что меня охватывает уже незнакомое чувство: мне хорошо. Может, и он чувствует то же самое, раз запел.

А вдруг мне можно будет сюда переехать? Возьму с собой швейную машинку и всё. Надо будет только избегать англичанина… может, он сын Гильермо… дитя любви, о котором он сам ничего не знал до недавнего времени и который вырос в Англии. Да!

И… нет ли тут лимона?

– Как я и обещал, божественный нектар, – объявляет Гильермо, ставя на стол две дымящиеся кружки. Я сажусь на красный диван у стола. – Теперь поговорим, да? – Он усаживается рядом со мной вместе со своим обезьяньим запахом. Но мне уже все равно. Мне даже плевать на то, что через несколько лет солнце сгорит и вся жизнь на земле вымрет. Ну, лет так миллионов через пять, но все равно, знаете ли что? Мне плевать. Как прекрасно хорошо себя чувствовать!

Гильермо берет со стола пачку сахара и бухает в свою кружку примерно тонну, просыпая примерно столько же.

– Это хороший знак, – говорю я.

– Что?

– Рассыпать сахар. Просыпать соль – не к добру, а вот сахар…

– Впервые слышу, – улыбается он, а потом толкает пачку рукой, она падает, и все ее содержимое высыпается на пол. – Пожалуйста.

Меня переполняет радость.

– Правда, не знаю, в счет ли, если сделать это нарочно.

– Конечно в счет, – отвечает Гильермо, вытряхивая из мятой пачки, которую он оставил на столе рядом с очередным блокнотом, сигарету. Затем откидывается на спинку, прикуривает, глубоко затягивается. В воздухе между нами клубится дым. Он снова принимается меня осматривать. – Хочу, чтобы ты знала, что на улице я тебя услышал. Вот об этом. – Он кладет руку на грудь. – Ты была честная со мной, и я буду честный с тобой. – Гильермо смотрит мне в глаза, и у меня кружится голова. – Когда ты приходила до этого, я был не в форме. Со мной такое иногда случается… И я помню, что прогнал тебя. Что я еще говорил – не помню. Я многое забыл… за всю ту неделю… – Он машет сигаретой. – Но я скажу, что у меня есть причина, почему я больше не преподаю. Во мне просто нет этого, того, что тебе надо. Просто-напросто нет. – Он затягивается и выпускает много серого дыма в сторону гигантов. – Я, как они. Каждый день думаю, что это происходит, что я наконец превращаюсь в камень, с которым работаю.

– И я тоже, – вырывается у меня. – И я каменная. Я как раз об этом на днях думала. И мне кажется, что эта болезнь у всей моей семьи. Фибродисплазия называется…

– Нет-нет-нет, ты не каменная, – перебивает он. – Такой болезни у тебя нет. И вообще никакой болезни. – Гильермо нежно касается моей щеки своим мозолистым пальцем и не убирает. – Поверь мне, – продолжает он. – Если кто-то в этом и разбирается, так это я.

Глаза у него стали очень мягкими. И я могу в них купаться.

У меня вдруг внутри стало так тихо.

Я киваю, он улыбается и убирает руку. Я кладу на это место свою ладонь, не понимая, что происходит. Почему мое единственное желание теперь – чтобы он снова коснулся моей щеки. Еще раз. И чтобы сказал, что у меня все хорошо, и еще, и еще, пока это не станет правдой.

Гильермо тушит сигарету:

– А я вот другое дело. Я уже несколько лет не преподаю. И не буду. Наверное, никогда, так что…

Ой. Я обхватываю себя руками. Я страшно ошиблась. Когда Гильермо пригласил меня выпить кофе, я думала, он согласился.

Что он мне поможет. Мне начинает казаться, что легкие отказывают.

– Теперь я хочу лишь работать. – На его лицо легла тень. – Больше во мне ничего нет. Это все, что я могу, чтобы… – Он не заканчивает, просто смотрит на своих гигантов. – Я хочу думать и переживать только за них, понимаешь? И всё. – Голос его стал серым, как свинец.