Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

– Нет, мне на пляже особо не интересно, – отвечает он.

– Не интересно?! – одновременно восклицают Лулу и Кортни, но Клементина затмевает это невероятие:

– А можно мне шляпу померить?

– Нет, мне! – говорит Кортни.

– И я хочу! – присоединяется Лулу.

У меня кривится лицо, и тут звучит смех, в котором совершенно не слышно осиного зуда. Я поднимаю взгляд на Хезер, и она с сочувствием смотрит на меня, словно ей одной видна капуста на месте моей головы. Я ее до этого почти не замечал. Может, вообще никогда. Хотя она единственная из осиной стаи, кто учится в общественной средней школе, как и мы. Ее маленькое личико обрамляют непослушные черные кудряшки, как у меня. А антенны нет. И она похожа скорее на лягушку, чем на леденец, на квакшу, древесную лягушку. Вот ее бы я нарисовал, на дубе, незаметную. Я смотрю на ногти: светло-голубые.

Брайен снял шляпу.

– Хм.

– Выбирай сам, – говорит Кортни, уверенная, что он предпочтет ее.

– Не могу, – отвечает Брайен и начинает крутить шляпу на пальце. – Разве только… – И он ловким движением набрасывает ее мне на голову. И я воспаряю. Я беру все свои слова обратно. Он революционер.

Но потом я замечаю, что все смеются, и он в том числе, как будто ничего смешнее на свете не бывало.

– Не уклоняйся, – настаивает Кортни. Она снимает с меня шляпу, словно я вешалка, и возвращает ее Брайену. – Выбирай.

Брайен всем ртом улыбается ей, демонстрируя щель между зубами, а потом косо сажает на нее шляпу, как она и ожидала. На ее лице безошибочно читается: «задача выполнена».

Чуть отстранившись, он рассматривает ее:

– Тебе идет.

Хочу дать ему ногой по голове.

Но вместо этого я позволяю ветру подхватить меня со спины и бросить с обрыва в море.

– Я поскакал, – говорю я, вспомнив, что слышал эту фразу где-то от кого-то когда-то в школе, или, может, по телику, или в кино, может даже, не в этом десятилетии, но какая разница, ясно одно, что надо бежать, пока я не испарился, или не упал, или не заплакал. Я чуточку надеюсь, что Брайен пойдет со мной, но он вместо этого прощается.

Мое сердце меня покидает, уезжает автостопом из моего тела, направляясь на север, садится на паром через Берингово море и оседает в Сибири с полярными медведями, горными и длиннорогими козлами, пока не превращается в крохотный-прекрохотный ледничок.

Ведь мне показалось. То, что было вчера: он просто подрегулировал телескоп. А я просто оказался на дороге. «У Ноа сверх меры активное воображение», – пишут во всех моих школьных отчетах. На что мама говорит со смехом: «Пятна у леопарда не пропадают, да?»

Оказавшись дома, я тут же иду к окну, которое обрамляет улицу, и начинаю за ними наблюдать. Небо затягивает оранжевыми облаками, и каждый раз, когда какое-нибудь из них опускается, Брайен ударом подкидывает его обратно, словно воздушный шарик. Я смотрю, как он гипнотизирует девчонок – как и фрукты на деревьях, облака в небе и меня. Не подвержена этому, по-моему, только Хезер. Она лежит на камне, глядя не на него, а на оранжевый рай над головой.

Я твержу себе: он меня не нашел, не выследил. Он не бенгальский тигр. Просто пацан, который только что приехал, увидел кого-то примерно своего возраста и по ошибке начал с ним дружить, пока не прибыли крутые ребята и не спасли его.

Реальность ломает мне кости. Весь мир – как башмак не того размера. Как хоть кто-то может это выносить?

(АВТОПОРТРЕТ: Держись подальше.)

Я слышу мамины шаги лишь за миг до того, как ее теплые руки ложатся мне на плечи.

– Красивое небо, да?

Я вдыхаю аромат ее духов. Она их поменяла. Эти пахнут лесом, деревом и землей, и к ним примешивается ее запах тоже. Я закрываю глаза. Во мне поднимается всхлип, словно ее руки его вытягивают.

– Документы уже всего через шесть месяцев подавать, – говорю я, чтобы не дать ему вылезти.

Она сжимает мои плечи.

– Я так тобой горжусь. – Голос у нее спокойный и глубокий, я чувствую себя в безопасности. – Ты знаешь, как я горжусь? – Это я знаю. И больше ничего. Я киваю, и мама обнимает меня. – Ты меня вдохновляешь, – добавляет она, и мы вдвоем взлетаем в воздух. Она стала моими настоящими глазами. Кажется, что моих рисунков и картин нет, пока она их не увидит, они как будто невидимые, пока она не сделает вот такое лицо и не скажет: «Ноа, ты заново творишь мир. Рисунок за рисунком». Мне так жутко хочется показать ей, как я нарисовал Брайена. Но я не могу. Он как будто бы услышал, что я о нем думаю, и повернулся в мою сторону, он как силуэт в огне, идеальная картина, она так хороша, что пальцы начинают трепетать. Но я больше не буду его рисовать. – Зависимость от красоты – это неплохо, – мечтательно произносит мама. – «Красота – это почерк Бога», как сказал Эмерсон. – Она всегда таким голосом говорит о том, каково быть художником, что мне начинает казаться, будто у меня в груди все небо. – У меня эта зависимость есть, – шепчет она. – Как и почти у всех художников.