Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

На улице изо всех уголков мира показалось солнце. День просто великолепный.

Гильермо лезет вверх по лестнице к голове великанши. Он на миг застывает, прижавшись головой к ее массивному каменному лбу, а потом поднимается над ней. Затем опускает очки, прикрывает рот шарфом – ага, ясно, для маски он слишком крут – и берет циркулярку с алмазным напылением, что лежала на верхней ступени лестницы, наматывает провод на плечо. Воздух наполняется громким стуком, как от отбойного молотка, и к нему тут же присоединяется визг гранита – Гильермо без каких-либо колебаний использует свой единственный шанс и режет голову Дражайшей, и его тут же окутывает облако пыли.

Сегодня во дворе полно народу. Помимо скульптора и незаконченной пары, Трех (до жути страшных) Братьев и меня тут по какой-то причине стоит мотоцикл Оскара. И мама с бабушкой неподалеку, я это чувствую. И еще мне постоянно кажется, что кто-то подсматривает за мной с пожарной лестницы, но когда я туда смотрю, вижу лишь Фриду Кало, нежащуюся на солнышке.

Забыв обо всем, я работаю над высвобождением НоаиДжуд.

Я потихоньку откалываю от камня кусочек за кусочком, постепенно, как и вчера, время отматывается в обратную сторону, и я начинаю и не могу перестать думать те мысли, которые обычно себе не позволяю, например о том, что меня не было дома, когда мама поехала мириться с папой. Я не слышала, как она сказала, что мы снова будем семьей.

Не было меня, потому что я сбежала с Зефиром.

Я думаю о том, как она умерла с мыслью, что я ее ненавижу, ведь я только об этом и твердила после того, как она выгнала папу. Да и раньше тоже.

Поставив зубило в выемку, я сильно ударяю по нему молотком, отколов большой кусок камня, затем еще один. Если бы я в тот день сидела дома, а не нарывалась на беду с Зефиром, все было бы иначе, я это знаю.

Я откалываю еще кусок, целый большой угол, и каменная крошка летит мне в очки, бьет по голым щекам. Потом я бью с другой стороны, еще и еще, от промахов пальцы уже истекают кровью, я бью и промахиваюсь, разбиваю камень, разбиваю пальцы, а потом вспоминаю, как папа рассказал мне о несчастном случае и как я закрыла Ноа уши руками, чтобы защитить его от того, что услышала сама. Такова была моя первая реакция. Не себя оберегать, а брата. Я даже забыла об этом. Как такое могло случиться?

Куда девалась эта моя инстинктивная реакция его защищать? Что произошло?

Я луплю молотком по зубилу.

Надо вытащить его отсюда.

Нас обоих надо спасать из этого сраного камня.

Я бью и бью, вспоминая, как горе Ноа заполнило весь дом, затекло в каждый уголок, в каждую щелочку. И места моему и папиному уже не осталось. Может, поэтому папа начал гулять – чтобы отыскать местечко, куда не добрались страдания Ноа. Брат лежал у себя в комнате, свернувшись клубочком, а когда я пыталась его утешить, говорил, что я не понимаю. Что я не знала маму так, как он. Что я и представить не могу, что он чувствует. Как будто бы я ее не потеряла! Как он мог такое мне говорить? Я луплю по камню, откалывая от него все больше и больше. Не может он ее целиком забрать себе после смерти, как пытался при жизни. Убеждать меня, что у меня нет права горевать, скучать по ней, любить ее так же, как он. И беда ведь в том, что я ему поверила. Может, поэтому я ни разу не плакала. Не чувствовала себя вправе.

А потом он сбросился с обрыва и едва не утонул, едва не умер, и моя злость на него просто вышла из-под контроля, стала чудовищной, опасной, разрушительной.

Может, вы правы, – кричу я маме с бабушкой про себя. – Может, я поэтому так поступила.

Я что есть сил колочу по камню, раскалываю его, вскрываю.

Вскрываю его.

Светящееся гениальностью портфолио брата для ШИКа появилось на кухонном столе еще за неделю до маминой смерти. Они вместе заклеили конверт наудачу. Не зная, что я за ними подглядываю.

Через три недели после несчастного случая, через одну после того, как Ноа спрыгнул с обрыва, я написала эссе, которые надо было подавать вместе с документами, приложила пару выкроек платьев и пару макетов. А что еще я могла подать? Всех песчаных женщин смыло.

Папа отвез нас на почту. Места припарковаться мы не нашли, так что папа с Ноа остались в машине, а я пошла одна. И там это сделала. Точнее, не сделала.

Я отправила только свою заявку.

Я лишила брата того, чего он хотел больше всего на свете. Что за человек мог так поступить?

И хотя это особой роли уже не играет, я вернулась на почту на следующий день, бегом прибежала, но мусор уже вынесли. А вместе с ним на помойку выкинули и все его мечты. А мои полетели в ШИК.