Катрин Пулэн - Лили и море

Мы прибудем в Кадьяк к середине ночи. Я слышу двигатель, меняющий режим работы. Дэйв и Джуд встают, крики шкипера, затем двигатель замедляется, наконец он почти затих, чтобы снова заработать, сделав соответствующий маневр управления.

— Можешь еще поспать, — говорит мне Дэйв, видя, как я поднимаюсь на койке, готовая вернуться на палубу.

Затем все успокаиваются. Молчание. Едва заметное покачивание на волнах. Облегчение. Я буду знать, что через несколько часов я оставлю мужчин во время их мертвого сна и уйду в утро, снова свободная.

Когда я проснусь, опять буду мечтать о ловле, о белых палтусах, которых я сжимаю в руках, чтобы резать их лучше, о секциях снастей, которые убегают с борта и скрываются в воде. Я полностью просыпаюсь на воздухе, залитой солнечным светом палубе. Это — час самоходного парома и его гудка. Я бегу наверх, на влажное дерево понтона. Я так и не вымыла свое варварского цвета лицо, оно в алых метках — воинственных эмблемах моей первой охоты на белого палтуса. Я умываюсь под краном в доке. Летят брызги, вода течет по моим предплечьям. Жуткая боль, словно огонь, пронизывает все мое тело, когда я присаживаюсь на корточки. Я поднимаюсь и заканчиваю стоя, вытираюсь, отыскав наименее грязный уголок одежды. Передо мной разукрашенный корабль — «Кайоди». Несколько пустых пивных бутылок прокатились поперек палубы. Я бегу до набережной. Усаживаюсь на скамью и смотрю на спящий флот. Корабль преодолевает узкий проход порта. Не все еще возвратились. «Северное море» передал буй. Корабль кажется тяжелым и продвигается медленно.

В баре я встретила Джейсона. Темные помещения больше не пустеют с полудня. Мужчины шумят и пьют, их содранные руки лежат на деревянных стойках. Толстые пальцы играют со стаканом или сигаретой, растирают в руках шарик табака, прежде чем положить за губу. Они рассказывают все об одном и том же. Хвастаются, насколько они хороши и как завалили трюмы уловом. Длинная вереница судов перед заводами, шкиперу надо записываться в очередь, чтобы разгрузить свое судно. Тогда они оценивают, предполагают, обсуждают сезон. Травят байки о судне, которое якобы пошло ко дну, потому что рыба клевала слишком хорошо. Уже и трюм был полон, и палуба завалена белыми палтусами, а рыба все прибывала и прибывала… Пять часов утра, сигнал SOS, но морская пограничная охрана отмечала Первое Мая. К тому времени, когда они прибыли, корабль уже утонул, а разбросанный экипаж плавал в спасательных жилетах. Морская погранохрана — идиоты, а шкипер — дурак. Все рвут животы от смеха.

Мы пьем текилу за благополучие, за сохранение наших кораблей. Джейсон сбивчиво рассказывает о своей ночи, восходе солнца в зыби и крови, он быстро говорит, слова путаются, его глаза полыхают под кустистыми рыжими бровями, которые смотрят куда-то вдаль, в самый дальний от бара угол, что за бильярдными столами. Просим еще раз повторить Белый русский, затем заказываем ром для него и водку для меня, чтобы окончательно завершить вечер мертвецки пьяной. Я возвращаюсь на корабль темной ночью. Я пытаюсь идти прямо, не могу же я свалиться, находясь в гавани. Конечно, я буду осторожна со всей этой гнилой наживкой, которая брошена там. На судне стоит мужчина. Я получаю от него бутерброд и крепкий кофе. Я пью кофе. Другие же мужчины смеются и потешаются. Я больше не могу спать. Я выхожу. На этот раз я пойду направо. Я должна уйти в загул. Теперь я — настоящий рыбак.

Работа возобновилась. Крючковые снасти должны быть очищены, отремонтированы, готовы к будущему сезону. Наживка, которая осталась на крючках, гнила изо дня вдень, она скользит и разрушается под нашими пальцами. Ночью я мечтаю о грязном сером океане, свистит ветер, мы наталкиваемся на липкие борта, у которых тот же зеленоватый оттенок, что и у наживки, мы скользим в вонючей каше. Ею загажен весь корабль. Мы внутри скользим и чуть ли не падаем в кровь белых палтусов. Нечто красивое алого цвета пачкает наши щеки, заставляет гореть наши лбы, но это нездоровая слизь, которая поднимается и осаждается, — все это останки маленьких кальмаров, умерших за просто так.

Джуд возвращается пьяным в стельку. Я понимаю, что он здорово набрался, по тому, как он наталкивается на стены в кают-компании, как гремит посудой и приборами, как открывает холодильник. Предметы падают. Тело тоже иногда. Он глухо матерится. Позже он приходит к себе, только чтобы рухнуть на свою койку. Он кашляет. Приступы его кашля похожи на крик. Странное тявканье, которое меня внезапно будит. Я боюсь, как бы он не умер ночью, подавившись, хрипя и кашляя.