Ольга Карпович - Малая Бронная

В этот день снимали сцену, в которой Ингрид Вальтер, затаившись в засаде, берет на прицел ничего не подозревающего нацистского офицера, к которому у нее совершенно непрофессионально проснулись нежные чувства. Этакий привет «Сорок первому». Сережа Поливанов, в черной форме, выгодно оттенявшей его есенинские кудри, прогуливался с верной собакой на фоне бесстрастно застывших горных вершин. Ветер треплет упавший на глаза золотистый завиток. А чуть поодаль лежит на земле, окрашенной заходящим солнцем в оранжевый цвет, сжимающая винтовку Люся. В глазах героини весь набор чувств – боль, бессилие, досада, нежность, отчаяние. Акбар, почуявший что-то, натягивает поводок. Сережа демонстрирует оператору свой безупречный профиль. Стоп! Снято!

Так должна была выглядеть сцена по задумке. Все заняли свои места. Сережа вскарабкался на каменный уступ, Люся распростерлась на земле, застрекотала камера.

Отъевший за последнюю неделю неправдоподобно огромное брюхо Петруччо, заскучав в клетке, раздобытой Артуром, чтобы Люся могла таскать за собой любимца на съемки, каким-то образом умудрился сдвинуть пятачком задвижку и выбраться на волю. Прихрюкнув от невыносимой полноты бытия, карликовый кабанчик отправился на поиски хозяйки и вскоре обнаружил ее, притаившуюся за деревьями. Радостно завизжав, свин вылетел на площадку. Акбар, с самого начала невзлюбивший неведомое животное, зарычал, выдернул из рук Поливанова поводок и бросился на нарушителя порядка. Безмятежный Сережа от неожиданности пошатнулся, оступился и рухнул с уступа на землю. Все повскакали со своих мест, засуетились, заорали.

– Держи его, держите пса! – выла Люся, пытаясь огреть собаку бутафорским автоматом. – Петенька, милый, ко мне!

Кинолог Володя пытался поймать расшалившегося кобеля. Артур самоотверженно бросился на выручку минипигу. Поливанов, охая от боли, стягивал с ноги до блеска сверкающий в лучах солнца нагуталиненным боком сапог. Когда, наконец, все успокоилось, Петруша был водворен в клетку, Акбар пойман, а Люся утешена, выяснилось, что Сережа на может наступать на ногу. Он сидел на уступе в одном сапоге, держался за ступню и матерился. Все наши сгрудились вокруг пострадавшего.

– Может, вывих? – предположил Андрей. – Давай я дерну, вдруг на место встанет?

– Я те дерну! – гаркнул Сережа.

– А че? Я сколько раз ребятам вывихи вправлял. У нас же профессия травматичная, – важно пожал плечами Андрюша.

– Сереженька, миленький, прости, – причитала Люся. – Больно тебе, да? Давай подую!

– Ты еще поцелуй, – съязвил кто-то.

– Нужен рентген, вдруг это перелом, – деловито заявил Артур. – В Лхасе есть клиника, я могу вызвать свой вертолет, чтобы его перевезли. Нужно только вернуться в гостиницу.

– У вас еще и вертолет есть? – обернулась к нему я.

– Ну да… Здесь ведь горы, не везде можно посадить самолет… – смущенно объяснил Артур.

Нет, он все-таки совершенно прелестен, этот застенчивый миллионер.

За нашими спинами возник Авалов, окинул тяжелым взглядом все происходящее и приказал помрежке:

– Ира, спирта ему налей стакан и ногу чем-нибудь замотай. Только так, чтоб в сапог влезла. И побыстрее, нужно доснять сцену, режим уходит.

Ира полетела выполнять распоряжение.

– Руслан Георгиевич, но я же не могу… – плаксиво начал Поливанов.

– А если у него в самом деле перелом? – обернулась к Авалову я.

Тот дернул плечами, изогнутые брови взлетели, в янтарных глазах сквозила досада и злость. Он был раздражен, крайне раздражен, что верные подданные не ко времени проявляют обычные человеческие слабости, что треснул какой-то винтик в замечательно отлаженном механизме.

Вечером стало-таки понятно, что оставлять Поливанова без врачебной помощи нельзя. У актера поднялась температура, а нога распухла и посинела. Вокруг раненого собралась вся женская часть группы. Гримерша Наташа прикладывала к ноге лед, помрежка Ира предлагала на выбор разные обезболивающие таблетки, а Люся просто орошала несчастного слезами.

Авалов, сумрачный, нахмуренный, держал в своем номере экстренный военный совет с Грибниковым.

– Душа моя, ну что же делать? Надо отправлять его в больницу, вдруг у него там что-нибудь не так срастется, он такой иск потом вкатит, – кудахтал Гриб, и брюшко его под грязно-розовой майкой взволнованно трепыхалось.