Эдвард Резерфорд - Ирландия

В парламенте было несколько богатых торговцев.

– Я тоже, – признался Дойл и бросил на Уолша взгляд, который должен был означать: «Поговорим позже».

Во время этой беседы Маргарет молча наблюдала за ними. Она знала, как много ее муж работает ради семьи, это было одно из тех качеств, которые она в нем любила, и радовалась его успехам. Против Дойла она в общем ничего не имела. Вот только если бы он был женат на ком-нибудь другом…

Разговор продолжался. Мужчины теперь обсуждали короля. Маргарет не прислушивалась, но вдруг жена Дойла сказала мужу:

– Ты должен им рассказать ту историю, что рассказал мне только что.

И олдермен снова заговорил о двух советниках, казненных королем.

– Эти Тюдоры совершенно безжалостны, они, пожалуй, даже хуже, чем были Плантагенеты, – услышала Маргарет слова Дойла.

Едва он произнес это, как ее мысли тут же вернулись к тому роковому походу во времена ее детства, когда ирландские джентльмены столь неразумно вторглись в Англию и Генрих Тюдор убил их всех. Впервые за многие годы перед ней вдруг возникло счастливое, взволнованное лицо ее милого брата, перед тем как он отправился навстречу смерти, и ее охватила печаль.

Она не слушала. А говорила теперь жена Дойла.

– Мой муж очень осторожен, особенно с англичанами. Он говорит, – и Маргарет показалось, что жена Дойла покосилась в ее сторону, проверяя, слушает ли она, – что те, кто пытается противостоять Тюдорам, должны потом винить только себя.

Та же короткая фраза, те же слова, которые она уже употребила, говоря о наследстве. Возможно ли, чтобы эта женщина была настолько бессердечной, настолько подлой, что вот так, походя, упомянуть о гибели ее брата?

Маргарет посмотрела на мужчин. Ни один из них ничего не заметил, да они и не могли заметить. Неужели продолжилась та игра, которую эта черноволосая женщина уже начала раньше? Она еще и улыбалась своей льстивой улыбкой, когда повернулась к Маргарет:

– У вас просто чудесные волосы.

– Спасибо. – Маргарет улыбнулась в ответ.

Да я же вижу тебя насквозь, думала она, вот только на этот раз ты зашла слишком далеко. Но если жена Дойла хочет войны, она ее получит.

И когда они с мужем несколько минут спустя отправились дальше, Маргарет пробормотала:

– Ненавижу эту женщину.

– Вот как? Почему? – спросил Уолш.

– Не важно. У меня свои причины.

– А мне показалось, – опрометчиво заметил Уолш, – что она симпатичная.

1525 год

Лицо Шона О’Бирна оставалось невозмутимым. Не в его правилах было показывать свои чувства. Но он был недоволен. Сырой мартовский ветер трепал ему волосы. Шон посмотрел на бледно-голубое небо, потом перевел взгляд на их осуждающие лица: сколько же в них превосходства!

На самом деле обвинение было справедливым. Он переспал с той девушкой. Только они не могли этого знать наверняка. И это его раздражало. Все их обвинения строились только на подозрениях и на его репутации. Поэтому и казались ему несправедливыми. И даже нестерпимыми. Причудливый ум Шона О’Бирна считал их куда более виноватыми, чем он сам.

Нет, конечно, он не мог всерьез винить свою жену. Видит Бог, он дал ей достаточно поводов для жалоб за все эти годы. И, наверное, не следовало обижаться на монаха, все-таки он был хороший человек и не сказал ни слова, во всяком случае пока. Другое дело – священник. В таких маленьких местах, как у них, люди просто вынуждены поддерживать друг друга.

Шон О’Бирн никогда не забывал, что в нем течет благородная кровь. Четыре поколения назад его предок, младший сын вождя О’Бирна, получил завидный надел земли на восточной стороне гор Уиклоу. Бóльшая часть этого наследства теперь уже исчезла, а то, что осталось, называлось Ратконаном. И Шон, известный как О’Бирн из Ратконана, любил эту землю.

Он любил маленькую квадратную башню из камня в четыре этажа – по одной комнатке на каждом, – которая когда-то была неприступным центром владений его клана, ныне превратившихся в скромную ферму. Любил мягкую траву, что пробивалась между каменной кладкой. Любил забираться на крышу и смотреть на привольные зеленые склоны, уходившие к побережью. Любил веселый гам во дворе, где сейчас играли его чумазые дети, крошечную каменную церквушку, где отец Донал совершал таинства. Любил свои скромные поля, маленький фруктовый садик, пастбище, куда выгонял скот с наступлением зимы. Но больше всего Шон любил дальние склоны гор, где каждое лето пас свои стада и сам мог бродить там, свободный, как птица.