Эдвард Резерфорд - Ирландия

– Он один раз видел ее на рынке. И расспрашивал о ней мою сестру.

– Пусть приходит к нам, – решил священник. – Когда пожелает.

Возможно, он сказал бы еще что-нибудь, но тут появился один из рабов и сообщил, что прибыл Гилпатрик.

Конечно, Гилпатрик обрадовался, увидев на пороге своего старого друга Питера.

– Ты ведь приглашал меня к себе, если я вдруг окажусь в Дублине, – с улыбкой сказал Фицдэвид.

– Приглашал. Точно, – ответил Гилпатрик. – Для дорогого друга – ворота настежь.

Это было не совсем правдой. Слишком многое изменилось со дня их встречи. Даже у церковников, теснее других связанных с англичанами, после убийства Бекета резко испортилось отношение к английскому королю. Отец Гилпатрика никогда не упускал возможности напомнить сыну:

– Твой английский король, как я погляжу, все такой же друг Церкви?

А уж тревожная новость о появлении Стронгбоу с его армией и вовсе вызвала переполох у многих епископов. Гилпатрик сопровождал архиепископа О’Тула на совет, который проходил на севере, где пожилой архиепископ Армы заявил:

– Эти англичане – проклятие, посланное на нас Богом в наказание за наши грехи.

Собравшиеся там церковники даже одобрили предложение освободить всех английских рабов в Ирландии.

– Возможно, то, что мы держим этих англичан в неволе, и оскорбило Господа, – предположили некоторые.

Гилпатрик, правда, не заметил, чтобы всех рабов тут же освободили, но мысль о том, что англичане – это кара Господня, в головах людей засела прочно. Тем не менее было бы странно не приветствовать старого друга, поэтому Гилпатрик встретил его тепло.

– Ты совсем не изменился! – воскликнул он.

Это тоже было неправдой. И теперь, когда они шли к дому его родителей, Гилпатрик, поглядывая на Питера Фицдэвида, думал о том, что хотя прежние наивные надежды и остались еще на его юношеском лице, появилось в нем что-то такое, чего раньше не было. Какая-то тревога. Оказалось, что за три года службы он не получил вообще ничего – даже одной-единственной коровы.

– Ты должен потребовать для себя немного земли, Питер, – мягко сказал Гилпатрик.

И тут же понял, как странно прозвучали его слова: он, ирландец, говорил такие вещи иностранному наемнику. Конечно, в традиционной Ирландии воина вознаграждали скотом, который он мог свободно пасти на землях своего клана, но по меньшей мере со времен Бриана Бору ирландские правители вроде ленстерского короля Диармайта стали жаловать своим приближенным поместья, исконно принадлежащие древним кланам. И все же, размышлял Гилпатрик, если воину не удавалось получить материальные подтверждения его подвигов, он возвращался в свой клан героем, и в этом смысле прежний, традиционный порядок был более милосерден. А рыцарь-феодал, даже если и имел любящую семью, не обладал поддержкой клана. Пока он не получал поместье, средств для существования у него не было, хотя он и мог быть благороднейшим человеком. Ирландскому священнику стало даже немного жаль Питера.

Если Гилпатрика беспокоило то, как примет Фицдэвида отец, опасения его оказались напрасными. Конн приветствовал Питера с величавым достоинством. А Питер отметил, какой у священника красивый и добротный дом, и немного удивился, заметив на столике в углу странный кубок с золотым ободком, сделанный из черепа.

Никто ни словом не упомянул о Бекете. Родители Гилпатрика расспрашивали гостя о его родных и о том, как ему служилось у Диармайта на юге. А когда Конн все-таки не удержался и заметил, что он, как священник, немного опасается английского короля, учитывая его обращение с архиепископами, Питер рассмеялся:

– Да мы и сами его боимся.

Если Гилпатрику нужны были какие-то доказательства дружелюбия его отца, он получил их, когда Конн повернулся к нему и произнес:

– Я бы и не подумал, что твой друг – англичанин.

– Вообще-то, я из фламандской семьи, – сказал Питер.

– Но ты родился в Уэльсе? И твой отец тоже?

– Да, это так, – согласился Питер.

– Но я бы сказал, что твой ирландский почти не отличается от нашего. Наверное, потому, что ты говоришь на валлийском?

– Да, всю жизнь.

– Тогда, думаю, ты и есть валлиец, – заявил ирландский вождь и повернулся к жене. – Он валлиец.

Она улыбнулась.

– Ты валлиец, – усмехнулся Гилпатрик.

– Я валлиец, – мудро согласился Питер.

И в эту минуту, когда его происхождение было наконец точно установлено, в дверях появился еще один человек.

– А-а, валлиец, – произнес вождь, внезапно понизив голос, – это моя дочь Фионнула.