Эдриан Джоунз Пирсон - Страна коров

– Вы когда-нибудь видели такую темную ночь? – спросил Рауль.

Я прищурился в ночь за лучами фар. Но тьма перед нами была поистине темна.

– Нет, – сказал я. – Даже близко такой не видел.

– Я вот тоже. Мы как будто едем сквозь ту незримую часть вселенной, куда не может проникнуть свет.

– Именно. За все свои годы я, по-моему, темнее ночи не видал.

– Ну а я видала… – Бесси открыла глаза и смотрела не мигая вперед, в налетавшую ночь. – То было, когда мы с папой в последний раз ходили рыбачить. Тогда я еще была нетронута, а луны не было.

– Ты некогда была нетронута?

– Да. И луна не выходила. Ночь была такой же темной, как вот эта. Тучи густые перед дождем. В непроглядной черноте даже свою руку не разглядеть, если к самому лицу поднесешь. Звуки такие насыщенные. Повсюду запахи. Ночь была настолько наэлектризована, что прям костями ощущаешь. То был единственный раз, когда я чувствовала ночь. Папа тогда у меня болел. Болел так, как мне было не понять. Потом мы разожгли костер и уселись рядом. Я была очень маленькая, но до сих пор помню темноту той ночи. Запахи. Крепость звука. Пульсации. Я вся дрожала под одеялом и всхлипывала. Тогда в последний раз я видела реку из-за плеч моего отца.

Машина теперь мчалась на скорости за девяносто, и я твердо жал на педаль. Покуда мы заговаривали минуты – мили, – сама машина, казалось, замерла во времени, словно «олдзмобил» был совершенно неподвижен, смертельно покоен. Вопреки одометру могло быть так, что машина оставалась на одном месте – а сам мир со всем своим изощренным безумием непреклонно несся мимо.

– Когда я был ребенком, я боялся такой вот темноты, – сказал Рауль после того, как миновало самое последнее молчание. – Мать, бывало, заходила выключить свет у меня в комнате – перед тем, как уложить меня спать. В неосвещенной комнате она ложилась ко мне на старый матрас и рассказывала истории, которые ей рассказывала в свой черед ее мать, когда была молода. Хорошая история, говорила она, может происходить во тьме собственного воображения. Только представь, Раулито, что в мире совсем нет света. Снаружи этой комнаты нет ничего, только вековечная тьма и чернота непроницаемой ночи. Слова могут быть светом, при котором видишь, что происходит в темноте твоего собственного ума. Закрывай глазки, Раулито, и давай я расскажу тебе еще одну историю. Закрывай глазки, Раулито, и представь, что эта ночь будет длиться вечно…

Пока машина мчалась сквозь даль времени и пространства, мы втроем разговаривали о том, как ночь обычно превращается в день. Как эти двое становятся друг другом. И как, вопреки упорству наших усилий, эти противоположности всегда будут пребывать в боренье и никогда не сумеют примириться. Таковы были уроки, что выучили мы, каждый по отдельности, в пути. И выглядывая наружу сквозь холодное стекло «звездного пламени», в порожнюю темноту всеобъемлющей ночи, мы беседовали о том, что видели. О запахах, что испытали. О людях, которых любили. О чудесах, что наблюдали. О томленьях. О влаге. О мимолетном касанье бедра бедром на тесном автомобильном сиденье. Отсюда последовавшее молчанье длилось дольше прочих – заполняя всю машину и забирая нас троих в самое сердце нашего путешествия, очертя голову мимо пустых полей и меняющихся декораций, которых мы пока не могли разглядеть: столбов оград, фермерских домов, неподсвеченных знаков и транспарантов, какие могли бы подсказать нам, что мы приближаемся к городу. В окруженье этой тишины ни Рауль, ни Бесси не чувствовали потребности говорить. Вокруг нас мир повсюду был очень темен. Я туго сжимал рулевое колесо и гнал машину все дальше в ночь.

Сельская местность снаружи сквозила неувиденной, а настроение в машине постепенно подбиралось от одной крайности тьмы к другой. В нескольких милях дальше по дороге Бесси набрела на шкале на другую АМ-радиостанцию, и мы слушали музыку, покуда та длилась. Когда же мы перегнали последнюю кантри-песню, она вновь выключила радио, и мы втроем принялись распевать под гул двигателя рождественские гимны: сначала мрачные и задумчивые, а затем и бодренькие. Голос у Рауля был силен и чист. У Бесси – ангеличен. Мой шел из того места, которое я не навещал уже много лет. Хоть пенье наше и было приблизительным, еще оно было очень искренним, гимны рвались из нас, как фейерверки в холодную мартовскую ночь, – и когда с этим покончили, мы обратили нашу дискуссию на более непосредственное в жизни: меловые очертанья дыма, воды и истории. Под нами пролетали мили, а мы говорили о пустоте этого пустого шоссе, о неотложке, что умчалась к городу с нашим павшим другом внутри, и о том, как мы поклялись следовать за нею до самых дальних пределов земли. И, конечно же, говорили мы о скорбной доле самого́ нашего друга, об Уилле Смиткоуте, чья собственная бесшабашная погоня за бурбоном и сигарами привела его в столь одинокое место в неведомой больничной палате где-то в необозримом будущем.