В. Строгальщиков - Слой 3

– Вопросы, пожалуйста, – сказал серьезный мальчик.

Один из угрюмых и плохо одетых мужчин поднялся из кресла и бочком двинулся к микрофону в проходе.

– Антонов, директор народного телевидения, – представился он хриплым голосом, и Старовойтова вопросительно подняла брови. – Какова ваша социальная опора? Какова социальная опора вашей партии?

– Спасибо, хороший вопрос, – сказала Старовойтова и стала отвечать.

Директор неизвестного народу телевидения все так же угрюмо достоял у микрофона до конца ответа, кивнул и побрел на место.

– Следующий вопрос, пожалуйста! – сказал серьезный мальчик.

Виктор Александрович слегка поменял положение тела, кресло скрипнуло под ним в похоронной тишине, и Старовойтова подняла голову и посмотрела на него без выражения.

– Пожалуйста, вопрос! – напряженным голосом провозгласил серьезный мальчик и завертел головой. Слесаренко снова шевельнулся в кресле и увидел, что теперь уже на него смотрят со всех сторон, и его окатило мурашками неловкости и непроизвольного сочувствия к этой женщине, и он поднял руку и сказал:

– Можно мне?

– Пожалуйста, – сказал серьезный мальчик.

Виктор Александрович встал и подошел к микрофону. Стойка оказалась низковатой, и ему пришлось отогнуть микрофон вверх, теперь уже заскрипело крепление, и Слесаренко с испугу сказал:

– Извините.

– Ничего страшного, – улыбнулась Старовойтова и посмотрела на него внимательней. – Простите, вы журналист?

– Нет, – ответил Виктор Александрович. – Я...

– Неважно, – качнула рукой Старовойтова. – Слушаю вас.

Слесаренко вздохнул и услышал прилетевшее от стен эхо собственного вздоха.

– Вы только что, Галина Васильевна, отвечая на вопрос, назвали своей «социальной базой» интеллигенцию: врачей, учителей, инженеров... Но позвольте! Именно этих людей так называемая демократия ввергла в повальную нищету, и слово «демократия» давно уже стало для них ругательным. Вот в моем городе, я вам точно говорю, никто из них не станет голосовать за партию, в названии которой есть это самое слово. Вы на своем съезде не думали о том, чтобы, грубо говоря, сменить «вывеску»? Убрать это замаранное слово, заменить его другим? Ведь никаких же шансов, поверьте мне...

– Я поняла, спасибо, – сказала Старовойтова. – Вы садитесь, ответ будет долгим.

Виктор Александрович кивнул, повернулся от микрофона и – тут спасительно сработало чувство постоянного самоконтроля – опустился в другое кресло, благо в зале их, свободных, было предостаточно. Старовойтова заговорила о том, что такая мысль действительно была, она обсуждалась на съезде, но была расценена как трусость и предательство, и решено было ничего не менять, хотя она лично прекрасно сознает, что на новых выборах они потеряют голоса, а что насчет замаранного слова, так замарала себя не демократия, а молодые пройдохи и старые партократы, пролезшие, примкнувшие и так далее, изнасиловавшие само святое понятие, и мы будем идти до конца, и мы докажем, что нынешний режим ничего общего... Виктор Александрович слушал ее и уважал за публичную честность ответа, и все больше жалел ее по-мужски, как всегда жалел женщин на стройке, делавших неженскую работу.

Позади задышал над ухом наклонившийся Евсеев.

– «Ничего общего»... А кто развалил силовые министерства, кто угробил госбезопасность? Она же сама, когда была советником Ельцина! Так что не хрен ей тут плакаться... Придет время, еще ответит, еще как ответит...

Виктор Александрович промолчал, только повел головой в сторону, и шепот сзади прекратился.

Вопросов больше не было, серьезный мальчик с видимым облегчением сказал всем «Спасибо» и «До свидания». Забрасывая на плечо ремешок черной сумочки, Старовойтова посмотрела на Виктора Александровича, коротко кивнула ему и пошла к дверям.

– На нее шесть фирм зарегистрировано, – негромко, но отчетливо сказал позади Евсеев. – По другим сведениям – даже восемь. Торгуют бензином и нефтью в Прибалтике. Сынок завязан и бывший муж. А мамочка в виде «крыши».

– Откуда сведения? – поднимаясь из кресла, спросил Слесаренко.

– Из надежных источников.

– Криминал наличествует?

– Да как же нефть без криминала!

– Тогда почему не дадите фактам ход? Она же теперь никто.

– Во-первых, депутатская неприкосновенность. Во-вторых, есть и... другие методы. Нам пора, Виктор Александрович, время – к половине. А вообще жаль: сейчас тут Жирик будет, это стоило бы посмотреть...