В. Строгальщиков - Слой 3

Этаж был третий, это он запомнил. Лузгин задрал голову и посмотрел в соответствующем направлении и увидел долговязого, стоявшего на балконе с черной ажурной решеткой; тот смотрел влево по улице, слегка склонившись над перилами.

– Эй! – крикнул Лузгин. – Эй, это я!

Долговязый на балконе даже не пошевелился. «Как же, блин, его зовут?» – озадачился Лузгин и снова крикнул: «Эй, коллега!».

За дверью что-то загудело. Дверь лязгнула, поехала наружу, возник охранник – тог, что сидел на площадке.

– О, господи, – сказал Лузгин, – спасибо. – И сделал шаг вперед.

– Стоять, – сказал охранник. Поверх лузгинской головы он смотрел в ту же сторону, что и долговязый на балконе.

– Да это же я! – вскричал опешивший Лузгин. – Вы что, не помните, я выходил недавно.

– Стоять, я сказал! – Охранник посмотрел налево и направо, поднес к голове изогнутый брусочек сотового телефона и произнес туда: – Порядок, – потом спрятал телефон и легонько, тремя пальцами, толкнул Лузгина в солнечное сплетение.

– Отойдите от крыльца. Вправо на пять метров.

– Пошел ты в жопу на пять метров, – выпалил Лузгин и стал протискиваться в дверь, плечом оттирая охранника. «Ну вот уж нет, – мелькнуло в помутившемся от бешенства сознании, – этому подонку я не сдамся».

– Все в порядке, свои! – раздался сзади громкий голос.

В запале борьбы он не слышал, как подъехала и припарковалась машина, и когда расцепился с охранником, оттолкнувши его и едва не упав со ступенек в инерции отдачи, то увидел Евсеева возле распахнутой задней дверцы черной обтекаемой машины и нахмуренного Слесаренко, из этой дверцы возникавшего.

– С приездом вас, – сказал Лузгин, поправляя одежду и глядя на часы. – Нас в Думе ждут, Виксаныч.

Евсеев вздернул подбородок и показал глазами в ноги Лузги ну: там на крапчатом асфальте красиво возлежали золотые слитки «Бенсона».

– Как съездили? – спросил Лузгин в кабине лифта.

– Нормально, – буркнул Слесаренко. – Что в городе?

– События развиваются, – многозначительно молвил Лузгин, поедая глазами притиснутого к лифтовым дверцам охранника. – Потом доложу. Есть некие сюрпризы.

– И без вас доложили, – неприязненно поморщился Слесаренко.

Был он какой-то новый, лощеный, отстраненно-сосредоточенный, как будто все вокруг него плавали в пруду, и лишь его, слесаренковская голова, возвышалась над водной поверхностью и видела то, чего не видят другие. «Быстро же, однако», – подумал Лузгин и припомнил совсем другого Виксаныча, прилетевшего с Севера просить их с Кротовым о помощи: немного растерянного, возбужденного, ловящего каждое слово, с почтением во взоре; и его самого, Лузгина, – вальяжного, свойски-снисходительного, причастного таинствам выборной магии, сокрытой от разумения простых и смертных кандидатов...

Дверь в квартиру представительства уже была растворена, долговязый придерживал ее на отлете. Слесаренко вошел внутрь и молча проследовал в глубины коридором, Евсеев следом потащил багаж, долговязый залязгал посудой на кухне, и тол ко Лузгин остался торчать посреди гостиной забытым оловянным солдатиком.

Он подсел к телефону и набрал номер Максимова.

– Андрюха, мы прибыли. Ничего не меняется?

– Все по плану, – подтвердил Максимов. – Подъезжайте скорее, здесь с ним хотят повидаться.

– Что?

– Как появитесь, сразу к нам в приемную. Отбой.

Максимов отключился. «Что за день такой сегодня? – сокрушенно подумал Лузгин. – Ну просто все вокруг посылают меня с хера на хер».

Он прошел на кухню и сказал:

– Кофе хочу.

– Сейчас подам, – ответил мягко долговязый, и Лузгин весьма приободрился: нет, здесь он еще не самый распоследний человек...

Появился из глубин Слесаренко в новом синем костюме, с причесанными влажными остатками волос, в свежеповязанном галстуке серо-золотистого отлива. Парень с кухни немедля подал кофе, Слесаренко коротко и часто прихлебывал его, глядя сквозь Лузгина и слушая гундевшего Евсеева.

– Так, тезисы готовы?

Лузгин хотел было спросить, какие тезисы, но Евсеев уже тянул из папочки бумагу с крупно напечатанным, разбитым на приметные абзацы текстом. А ведь это была его, лузгинская, работа – подготовить тезисы для выступления, и он ее не сделал, поленился, решив все объяснить «на пальцах», а вот Евсеев сделал. И тезисы сделал, и его, Лузгина, сделал тоже.

– Понятно, – сказал Слесаренко, бегло ознакомившись с текстом. – Ваши соображения, Владимир Васильевич.