Александр Липарев - Рондо

С такими зрителями любой артист был обречён не просто на успех, а на успех грандиозный. Ребята раскрепостились и довели концерт до финала вдохновенно.

Опустевший после выступлений клуб проветривали. Через открытые форточки в него торопливо втекал холодок. Ночевать предстояло здесь же, в зрительном зале. Вместе с ребятами Митя сдвинул скамейки, расставил их вдоль стен, девочки принялись подметать шелуху от семечек. Чтобы не мешать, Митя вышел на улицу. Село, как и днём, хранило насупленное молчание. Сначала глаза, привыкшие к яркому свету, не справлялись с плотной теменью. Но через минуту из темноты выявились едва различимые светлые пятна – сугробы, в которых потом показались домики, забелели пуховые шапки на их крышах. Желтоватые блёстки электрического света в окошках пытались оживить неуютный пейзаж. Митя испытывал сладостное чувство нестрашного одиночества. Его никто не видел, он мог расслабиться и отдохнуть от необходимости безостановочно играть роль того, кем он пока ещё только хотел стать. Больше всего он старался играть её перед Катей.

Кем-то намеченный маршрут привёл агитбригаду в следующее село с ещё одним разорённым культовым сооружением, переделанным под клуб. И снова был успех. За неделю гастролёры объехали с десяток селений, успевая иногда выступить по два раза в день. И повсюду их ждали, обшарпанные снаружи и кое-как обустроенные внутри, церкви. Большие и маленькие, со сбитыми куполами и грязными окнами, они, притворяясь, что доживают последнее, держали отчаянную оборону в долгом и непримиримом противостоянии двух мировоззрений. В этой войне не трещали пулемёты, не грохотали пушки и не ревели танки. Здесь воевали по-другому. Нарочито неухоженный вид здания – это удар по противнику, это демонстрация силы власти, это символ самоубийственной победы новой религии над старой. В ответ старики открыто, а кто помоложе – исподтишка, проходя улицей, крестились и кланялись облупленной стене, сводя на нет успехи воинствующего атеизма. Линия фронта пролегала через все населённые пункты, куда приезжала бригада. Повсюду традиции, вера, культура, история давно слились в такое необычно живучее, что и через колено никак не ломалось, и тихой сапой не изводилось. Едва ли кто из ребят осознавал себя участником незримой войны. Для них путешествие по заваленной снегом области представляло весёлую забаву, в которой обязательная часть тоже доставляла удовольствие.

– Уезжаю я, Витя, – неожиданно сказал Трофим Осипович, отхлёбывая горячий чай из граненого стакана и невнимательно глядя сквозь стену. – Совсем уезжаю. В Саратов. В столице жить не дают – к настоящей работе подпускать боятся, хоть я и реабилитирован. А таскать ящики в магазине становится всё трудней. В провинции проще – там чиновник поглупей, попростодушней. Друзья написали, есть для меня место. Не Бог весть что такое, но в какой-то мере по специальности. И советуют не тянуть.

Витька ещё не осознал новость полностью, но к сердцу подкатила сухая тоска.

– Так это что же? Получается, вас выжили отсюда?

Трофим Осипович поставил пустой стакан, откинулся на спинку стула и посмотрел на Витьку.

– Можно и так сказать. А можно и по-другому: рыба ищет, где глубже, а человек, – где лучше. С обществом нельзя не считаться. Общество, брат, штука серьёзная. Несмотря на то, что больное. Больное, больное, – закрепил он свои слова, заметив Витькино нетерпеливое движение. – Заразили, а теперь попробуй вылечи.

– Как заразили? Кто…

– Есть такое зелье… что ли. Для мозгов человеческих. Называется оно «идеология». Как и всё на свете, оно может быть и полезным, и вредным. У нас в стране от этого больше вреда, потому что используют его для того, чтобы держать людей в узде. У нас это варево готовят там, на самом верху на основе надуманной идеи. Дозы прописывают чудовищные. Зато народец становится послушен. Хозяева страны лепят ошибку за ошибкой, скоро всю страну развалят, а признаваться в ошибках нельзя – может пострадать авторитет власти. Тогда кто же виноват? Враги. Внешние враги, внутренние. Приучили-таки людей на каждую беду искать врагов. Каждый иностранец – потенциальный шпион, любая критика правительственных глупостей – вода на мельницу империалистов. Прав был Фёдор Михайлович – бесы. А население, наглотавшись этой отравы, отучается думать, привыкает слепо верить. Верить в любой спущенный сверху вздор, как в истину в последней инстанции. Понятно бы, коли наше общество состояло из одних безмозглых дураков. Так ведь нет, не дураки, а то и очень даже башковитые люди. Но как только дело касается батюшки царя и его деяний, они теряют способность соображать, у них цепенеют мозги, наступает белый ступор. Вели нас, вели, и вдруг что-то случилось: говорят, немного не туда шли, надо взять чуток в сторону. Для людей не умеющих думать, это катастрофа. Деваться некуда, надо поворачивать. Повернули. А сознание-то у них осталось старое. И про врагов не забыли. Я знаю, ты тётку Митрохину не любишь и сморчка этого тоже.