Александр Липарев - Рондо

Вовкины родители слишком уж привыкли видеть в сыне травмированного малыша. Сейчас у малыша над по-детски пухлой губой пробивалось нечто похожее на усики. Усики вошли в противоречие с родительским сюсюканьем. Ну, маме простительно, для мам сыновья навсегда остаются маленькими. А отношения с отцом пора переиначивать. В папином ласковом прищуре, когда он смотрит на сына, отчётливо читается: «Какой же ты у меня ещё глупый!» Вовка и так-то робеет высказываться, если в классе начинают что-нибудь обсуждать, а тут ещё и дома…

Для Серёжки в семье авторитетов не существовало. Отец – слабак. Только и способен ныть да жаловаться на неудавшуюся жизнь. За ремень, правда, если что, ещё хватается, но ничего – осталось недолго терпеть. Серёжка вёл себя с ним нарочито холодно и всё чаще позволял грубить ему. Мать каждому поддакивает: при отце – отцу, а когда его нет, во всём соглашается с сыном. С ней Серёжка научился говорить по-отцовски командным тоном. Учителей он, как другие, острыми вопросами не изводил, и вообще он стал опасливо скрытен – в споры не втягивался, от обсуждения соучеников на собраниях или просто в разговоре уклонялся. Он тащил на себе какие-то общественные нагрузки, но в классе оставался незаметным и ни с кем, кроме Мити, отношений не поддерживал. Он напоминал камушек на дороге: невзрачный цвет, простая округлая форма – не отличить от других, а всё, что может сверкнуть, раскрыть содержание или стать индивидуальной чертой, запрятано глубоко внутри.

Митя к пятнадцати годам превратился в худого, рослого, радостно-возбуждённого в компаниях и молчаливо-угрюмого дома, парня. Перед сверстниками он пытался играть роль более умного, более интересного существа, чем был на самом деле. Со стороны его потуги могли бы вызвать у друзей-приятелей улыбку, если бы они не грешили тем же самым. В отличие от Вовки, Мите не требовалось рвать путы родительской опёки. Так сложилось.

В начале следующего года готовились провести обмен денег. Под Свердловском сбили американский шпионский самолёт. В школе организуют агитбригаду. Последняя новость – самая интересная. То ли сама школа шефствовала над чем-то, то ли райком комсомола стал шефом – в этом разбирался, разве что, один Кичкин. Важно другое: представлялась возможность в зимние каникулы поездить по деревням Загорского района с лекциями о международном положении и с концертами художественной самодеятельности. С чего это вдруг решили создать бригаду, никто не знал.

А просто в тот год коммунистическая партия подняла новую крупную кампанию против церкви. Загорский район считался одним из самых неблагополучных с точки зрения антирелигиозной грамотности. Мужской монастырь – Троице-Сергиева Лавра служил мощным рассадником искажённых, совсем ненужных советскому человеку представлений о действительности. В непримиримой борьбе передового с отжившим в качестве рядовых идеологического фронта могли бы внести свою лепту и старшеклассники.

В агитбригаду записывались желающие из девятых классов. Лекторов набралось трое – Скарлытин, Ребров и Соколов, остальные участвовали как артисты. Митя приготовил басню «Заяц во хмелю».

Загорск встретил агитбригаду кустодиевской зимой. Над головой раскинулась бездонная голубизна, под ногами лежал хрустящий снег, навстречу шли люди с розовыми носами и щеками. В здании горкома комсомола царила коридорная полудрёма, но в кабинетах слепил яркий свет, и кипела молодая энергия. В выделенную под ночлег большую пустую комнату свалили горой рюкзаки и всей командой отправились в Лавру.

Главная местная достопримечательность началась со вросшей в землю, коренастой белой стены, украшенной солнечными бликами. Непроизвольно хохотки и пустую болтовню ребята оставили снаружи, там, где сипели на морозе автомобили и шагали по своим делам жители. На территорию монастыря агитбригада вошла скованно и не так, как входят в музей, а как без спроса вступают в чужую квартиру. За стеной царствовала отрешённая тишина. На изучение территории ушло совсем немного времени. После все вместе фотографировались на той же площадке, откуда начали осмотр. Из дверей семинарии вышел молодой человек в чёрной долгополой одежде и, став над сугробом, принялся вытряхать половичок. Ребята подошли, поздоровались и расположились вокруг. Некоторое время они рассматривали семинариста, наблюдали за его занятием. Наконец, убедившись, что здесь половички вытряхивают так же, как и везде, Анька Туровцева решила завязать разговор. Прищурившись от яркого света, склонив голову набок и глядя на незнакомца снизу вверх, она спросила: