Андрей Рубанов - Патриот

Теперь родитель отхлебнул из подаренной сыном бутылки, сел на пол, привалился спиной к стене и разрыдался.

Не от боли.

И не от того, конечно, что сын обозначил себя как русского. Как принадлежащего к племени вежливых людей.

Сейчас для отца это не имело никакого значения.

Потом услышал в комнате посторонний звук: в раскрытое окно залетела птица, обыкновенный серый голубь, спавший, наверное, где-то рядом и потревоженный треском распахиваемой оконной створки.

– А ну пошёл отсюда! – грубо крикнул Знаев, раздражаясь, как будто бессловесная тварь не имела права видеть его разбитую морду. – Пошёл!

Голубь заметался, хлопая крыльями и издавая враждебные горловые звуки, несколько раз ударился о стены и даже попытался напасть на человека, но тот замахал руками, оттеснил птицу к окну – и она наконец канула в фиолетовую пустоту.

Запивая из горла приступ отцовской любви, Знаев некоторое время бродил по квартире. Глаза почти ничего не видели. В голове было – словно в пустом мусорном ведре: самую малость смрадно. Чтобы хоть как-то себя взбодрить, снял носки и продолжил бороздить пустоту босиком, и это помогло на какое-то время: обхватывая ступнями твёрдый прохладный пол, Знаев как будто держался за весь земной шар, за прочную твердь – чтоб не сорвало набегающим потоком звёздного вихря и не унесло в никуда.

И ругался про себя шёпотом. И подбирал бумажным платком кровавые сопли.

Вот же попал. Вот же дожился. Что ж ты, старый дурак, совсем ни на что не годен? Если собственный сын – пацан, мальчишка – предлагает тебе защиту?

Ночь была на переломе к рассвету, по старой поговорке – «час волка и собаки».

Вдруг Знаев почувствовал сильную дурноту, закружилась голова – и он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть.

Ноги ослабли: сел на пол.

Стуча зубами, ждал, в состоянии болезненного полуобморока, что будет дальше, и время от времени шёпотом изрыгал матерные проклятия, поминая чёрта и дьявола.

Наконец, он увидел его напротив.

«Накликал», – подумал Знаев.

Обильный холодный пот прошиб его, и тут же наступило сильное облегчение. Но фантом никуда не делся.

Чёрт был столь отвратителен, что для описания его гадкого изменчивого облика не существовало слов ни в одном языке. Он был гол и одновременно волосат, стар и одновременно юн. Он то придвигался, огромный, длиннорукий, то уменьшался до размеров кошки или детской куклы. Лицо – точная копия Знаева, но при всём сходстве лицо это было лишено мужских черт, лицо андрогина, полумужчины, полуженщины, жирное лицо, текучее; гримасы и ухмылки сменялись на этом лице с огромной скоростью.

Волосы его стояли дыбом, ярко-рыжие и даже как бы дымящиеся – то ли лохмы, то ли огненные языки.

Знаев опять оттянул пальцем нижнее веко, чтобы лучше видеть.

– Покажи живот, – попросил он.

Нечистый, глядя белыми глазами, тут же расстегнул рубаху, демонстрируя живот без признаков пупка.

– Ты чёрт? – грубо спросил Знаев.

– Бес.

– Чем отличается?

– Ничем.

Голос беса тоже менялся: то карикатурно высокий фальцет, то оперный бронзовый бас.

– Тебя нет, – уверенно сказал Знаев. – Ты – галлюцинация. Исчезни. Я не хочу тебя видеть. Только не сейчас. Уходи.

– Не получится, – веско ответил бес, перемещаясь ближе и ближе. Он излучал силу и уверенность. – Ты сожрал слишком много.

Знаев вспомнил про таблетки. Побежал в кухню.

Там на спинке стула висел его пиджак.

Вытащил из карманов пузырьки, облатки, блистеры – они были пусты, выпотрошены.

– Я всё съел, – растерянно сказал Знаев. – Когда?

Нечистый пожал покатыми плечами.

– Давай сразу о главном, – произнёс он мягко, покровительственно. – Ты понимаешь, Серёжа, что дальше тебе жить совершенно незачем?

– Что за бред, – возразил Знаев, отшвыривая пузырьки. – Убирайся! Тебя нет. Ты – глюк.

Чёрт надвинулся ближе и увеличился в размерах.

– Для начала напиши записку, – посоветовал он. – Что-то элементарное. Несколько слов буквально. Типа: «Простите все. Никто не виноват. Я вас люблю». Или: «Я люблю вас всех, простите меня». Главное, чтобы про любовь было.

– Пошел нахер, – ответил Знаев. – Ничего писать не буду.

– А дальше, – игнорируя его возражения, продолжал нечистый, – два варианта. Либо резать вены, либо в окно. Рекомендую вариант номер два. Дёшево и сердито.

– Не выйдет, – сказал Знаев. – Я боюсь высоты. Ничего не боюсь, а высоты – боюсь. Не смогу.

– Это ничего, – серьёзно произнёс нечистый. – Давай пиши записку. И иди на балкон.