Малькольм Брэдбери - Историческая личность

– Первые ласточки, – говорит Барбара.

– Входите, входите, – говорит Говард.

Они стоят рядом, Барбара, крупная и блондинистая, Говард, в полной гармонии со своими висячими усами. Студенты непринужденно входят, говоря «приветик», их разношенная обувь шлепает по отциклеванному паркету. Супружеская пара, социолог с факультета Говарда и его очень округлая жена, гораздо стеснительнее; они нерешительно останавливаются на пороге, оба словно бы равно отягощены беременностью.

– Вы, должно быть, Кэрки, – говорит социолог. – Моя фамилия Макинтош.

– Входите, входите, – говорит Говард, администратор этого театра общения. – Я принесу чего-нибудь выпить.

– Так мило, – говорит Макинтош, озираясь. – Вы умеете жить по-настоящему.

Они проходят в гостиную, Говард раздает стаканы; студенты сидят кружком на полу, а Макинтоши стоят – он угрюмо-кислый, она отточена божественным гневом умной жены.

Снаружи подъезжают еще машины; мини с форсированными моторами, пляжные багги, галлюцинаторно размалеванные разбитые драндулеты, первые из многих, которые припаркуются вдоль щербатого полукруга, остальные должны будут искать места дальше на улице. Люди входят и входят; люди в старых костюмах, которые выглядят новыми, и в новых джинсах, которые выглядят старыми. Студенты и молодые парни в куртках из яка, бананах, в камуф' ляже, в мокром с виду пластике; бородатые Иисусы, длинноволосые гермафродиты, девушки с пухлыми губами сливового оттенка. Люди постарше, молодые преподаватели, серьезные молодые мужчины, яркие молодые женщины с подвешенными младенцами на спинах или покачивающиеся между ними в портативных колыбелях, которые затем оставляются в разных уголках дома. Группы, вначале обособленные и раздельные, начинают соединяться и перемешиваться; горстки превращаются в толпу, и она передвигается из комнаты в комнату. Студенты начинают разговаривать с преподавателями, и обе группы вступают в разговоры с третьей, состоящей из посторонних, – с гражданским лидером местной пакистанской общины, с молодым человеком в темных солнцезащитных очках, владельцем городского секс-шопа, носящего название «Начни и кончи», с лекторшей Движения за освобождение женщин из Лондона в афропарике, с радикальным католическим священником и его любовницей, с человеком из винного магазина при значке «Улыбайтесь», а гораздо позднее, после окончания спектакля, и со всей труппой нудистского театра, гастролирующего на этой неделе в Водолейте с «Как важно быть серьезным». Говард очень занят и многолик, опытный хозяин вечеринки, мастер организации общения. Вот он стоит у двери или циркулирует с бутылкой, обеспечивая контакты и ассоциативность. Вот он исчезает за кулисами передвинуть стол, открыть дверь, продемонстрировать постель, вывинтить стратегическую пробку из коробки в коридоре, содействовать обманчивому, но ширящемуся развитию иллюзии, процесса, которым он руководит. Он наблюдает, как оживление Достигает апогея. Он видит, как трепещут платья, мелькают костюмы, и расчетливо делает все, что может, чтобы стимулировать происходящее с помощью света, и звука, и движения. Разговоры начинают обретать все большую громкость, полностью заполнять звуковое пространство; супружеские узы начинают развязываться; групповые связи начинают смещаться; имеет место катексис; люди говорят друг с другом и прикасаются друг к другу и дразнят друг друга.

В викторианской оранжерее за домом лампы теперь почти все погасли и начались ритмические танцы. Очень громко разговаривая, появляется театральная компания. Мест– борцов за нравственность пикетировала театр, держа плакаты «Храните Британию одетой!». Это разгорячило их, придало им агрессивности. Кроме того, они прихватили с собой несколько бутылок спиртного, которые щедро пустили вкруговую. Их появление придало ускорение дрейфу социальных частиц, расщеплению и синтезу. Вечеринка обрела новые помехи и возможности в новых местах. Обнаружилась еда, и коллективный аппетит разыгрался; столы, обремененные сыром и паштетом, мгновенно очистились. На втором этаже Говард ставит пластинку на проигрыватель; на первом этаже из динамиков в книжном шкафу доносится голос Джоан Баез. Тотчас появляется второй импресарио: Барбара в своем длинном розовом платье разносит оливки и соленые крендельки, приговаривая:

– Ешьте! Я еврейская мамаша.

С улицы входит, таща на веревке коричневого терьерчика, низенькая толстушка по имени Анита Доллфус, второкурсница при длинных кудрявых волосах, схваченных индейской повязкой, в очках в стальной оправе и заплатанной юбке такой длины, что ходить в ней почти невозможно. Миссис Макинтош, которая после своего своевременного появления весь вечер медленно оседала в направлении пола, уложена спать на кровати. Прошел слух, что наверху есть наркота, и общество по всему дому движется вверх. Кто-то отправился привезти гуру, который, согласно афишам, находится в городе, но который, к слову, так на вечеринке и не появится. Немецкую лекторшу в прозрачной блузке подбивают снять ее. Говард стоит на верхней площадке лестницы и сквозь очки озирает общую картину.