Николай Редькин - Тихая Виледь

Через минуту-другую была в отчем доме.

Мать встретила ее испуганно:

– Чего это ты запышкалась? Гнался за тобой кто?

– По снежку белому так легко бегается, и знатно, куда следочки ведут да к кому…

– Чего-то ты, девка, не то плетешь. Вишь, как Бог-от нас снежком благословляет. Да чего ино такое с тобой?

– И сама не знаю. Несет меня куда-то, как только воротится Степан из своего сельсовета, так и хочется ему чем-нибудь досадить. Никогда такого со мной не бывало…

– А вишь, чего диется, и тебя мутит. Вон и дочка поповская Василиса вся черная ходит, высохла. Венька-то у нее в Покрове на счетовода стал учиться… Слышала ли, старший-то сын отца Никодима съездил на Урал, устроился там где-то, приехал обратно да и всех забрал. Так Василиса не посмела проститься сходить.

– Ну, плети! – недовольно сказал Михайло. – Они ей и не сказались, чтобы беды не накликать. А тебе, – обратился он к дочери, – говорено было: не связывайся с этим Лясником. За плугом-то не знает, как справно ходить, а ишь, командует! Тьфу!

– Да не шибко из него командир-от выходит, – обронила Поля. – Чую, давит его чего-то, жмет душу. Иногда ночью встанет, уйдет на середь, сядет там на лавку и дымит. Затянется – чигарка ярко свитеет, и лицо видно. И тает оно в потемках. Опять затянется – опять видно. Самого как будто нет, а лицо – то ятно, то пропадает… Тут Михайло сказал обидные для Поли слова:

– Ночами курит, а днями в сельсовете сидит, так когда ему детей-то делать? Вон Шура Ефиму уж троих родила, дом какой выстроили! А вы одного Федьку огоревали, да и тот, говорят, в какие-то пионеры у вас собирается записываться…

И матушка о том же молвила:

– Детоньки-то, Поля, от любви рожаются. Пока любовь да совет, и детки в радость, а если как вкось да вкривь, так и брюхо не мило…

Братец Ванюшка, куривший у печи и все это время молчавший, вдруг голос подал:

– Да твой Степка в Мурмане с офицеров погоны срывал, расстреливал…

– Да тебе-то, Ванечка, откуда это ведомо? – удивилась Поля.

– Ефим сказывал.

– Каким ты ябедником был, таким и остался. С Ефимом дружбу водишь, а на Ефима и ябедничаешь. Не зря ты в поскотине на нас шары пялил да рожей своей немытой ухмылялся… – Поля как ошпаренная выскочила из отчего дома.

Побежала по белому июньскому снегу. Хватала его рукой и к горящим щекам прикладывала, и не могла их остудить…

Белый покров пролежал весь следующий день.

В один из дней поздней осени колхозники собирались выезжать на лесозаготовки. В центре деревни было шумно. Стояли запряженные кони.

Ефим, отказавшийся ехать в лес, сидел на поваленной чурке у своего дома, курил и наблюдал за сборами.

Поля в старой фуфайке и с котомкой за плечами стояла у запряженной Синюхи и как-то странно и потерянно смотрела в его сторону.

Но вдруг под кедром сделалось совсем шумно.

– Да не в жись не покажешь, духу не хватит! Хошь, три рубля дам, вот те крест! – божился Егор, наступая на Васькину Миропийку: то ли прежние Захаровы потехи ему припомнились, то ли сам захотел в новые-те времена роль Захарову поиграть, сама ли Миропийка его раззадорила? Бог весть. Только привязался, и все тут!

Ефим не сразу понял, чего Егор выпрашивал, а поняв, усмехнулся в бороду.

Бойкая и озорная Миропийка выкрикивала:

– Да есть ли у тебя три рубля-то? Ладно бахвалиться-то, покажи, где у тебя троячок-от?

Егор сдулся да бежать домой! И Ефим его понюжнул:

– Поторапливайся, передумает!

Вернулся он скоро, показывает: вот он, троячок-от. Довольный, уверенный, что уж никак Миропийка не покажет, принародно-то…

– Покажи – отдам!

Анисья бранилась на весь околоток:

– Я тебе отдам, дикарь ты раздикарь!

Ефим поднялся, подошел поближе, на изгородь облокотился: забавно, чем эдакое дело кончится?

А чем? Задрала бесшабашная Миропийка длинную холщовую юбку, и сверкнули ее белые крепкие ноги: штанов-то в ту пору здешние бабы не носили.

– На, подавись!

Ефим от души засмеялся. И Пелагея, глядя на него, тоже захохотала. Бабы плевались. Девки отворачивались.

А Миропийка стоит в таком интересном положении да еще и приговаривает:

– Все ли, Егорушка, разглядел-то? Нового-то чего высмотрел? Расскажи народу честному. Да долго ли заголенной стоять? Не лето ведь да партия в лес велит ехать…

– Да тебя-то никто не посылает, – смеялись бабы, – ты и здесь Егоровых трудодней заработаешь…

Миропийка работала на ферме дояркой, в лес провожала мужика, назначенного на лесозаготовки конюхом. Но он все еще чего-то задерживался в конторе.