Николай Редькин - Тихая Виледь

Степан не остановился. Не оглянулся. А в спину ему полетела писня Ефимова, и опять про то же – кто, да куда, да зачем едет по земле Русской:

Колхозную ферму построили за околицей деревни, ближе к лесной поскотине. Собрали ферму из стай Евлахи и мельника Аполлоса. Самого же мельника новая власть признала эксплуататором, выслала на Печору со всем семейством. Мельница отошла к колхозу.

И в тот же год на Троицу произошло знамение: выпал снег.

Пастухом колхозного стада был недоросток Леньки Котка Сиволодко: он с ранней весны, как снег сойдет, и до глубокой осени, когда уж земля тверда как камень, ходил босиком.

Осенью, чтобы ноги не мерзли и чтобы не поранить их о щипилья – замерзшую грязь, Сиволодко намазывал ступни смолой и посыпал речным песком, и в таких обутках ходил, пока комары белые не залетают густо-густо. И уж никак не думал не гадал он, что эдакое на Троицу сдиется.

И вот, как всегда, солнечным июньским утром угнал Сиволодко коров в лесную поскотину.

Но где-то к полудню завылезали из-за угоров и лесов тучи мохнатые, подул колючий холодный ветер, и через час-другой западал снег, да такими большими хлопьями!

В двух – пяти метрах уж ничего разглядеть нельзя было: сплошная белая пелена.

И столько его нападало – по щиколотку. Ямы-канавы позасыпало, ступишь – по колено в снег ускочишь. Такого не помнят и старики седые.

Вечером понуро брели коровы поскотиной, оставляя на снегу цепочки грязных следов.

Прибежали бабы к завору [40]коров встречать, каждая свою выглядывает: еще недавно буренушка в своей стайке стояла, а теперь в общем стаде обживается.

И вот бегают бабы у завора в ельнике, коров пересчитывают. Все вроде бы. А Сиволодка нет.

Отворили завор, погнали коров на ферму. Застали. А пастуха все нет. Тут уж все всполошились: не случилось ли чего в лесу? Медведь, говорят, у осека ходит.

Надо идти искать Сиволодка. А одним бабам боязно, бросились они за мужиками.

Поля побежала было к сельсовету за Степаном, но, увидев у поварни Ефима, невольно остановилась: что-то веселое в душе ее шевельнулось:

– А ты это чего потюкиваешь? Сиволодко потерялся, искать надо идти! – Не думала не гадала Поля, что Ефим-единоличник пойдет разыскивать непутевого колхозного пастуха.

А он отложил в сторону недоделанное топорище, сунул топор за пояс и пошел в поскотину.

И Поле сделалось еще веселее.

Сиволодка нашли на вырубках, у курилки: сидел он на низенькой дощатой лавочке, ноги босые под себя поджал да в костерок щепки подбрасывал.

У баб отлегло от сердца. Они пастуха обступили, а он неторопливо-бестолково объяснял им:

– Да ведь шибко убродно идти-то по эдакому-то снегу. Посижу, думаю, а к вечеру он и растает…

– Жди-дожидайся, вон сколько набухало! – Бабы дали Сиволодку по онуче.

Ефим надрал с ивы лыка узкими полосками и онучи на ногах Сиволодковых перевязал.

В таких обутках пастух и отправился домой.

Мужики и бабы подтрунивали над ним всю дорогу, только братец Полин Иван был угрюм и поминутно оборачивался на Полю и Ефима.

А те поотстали.

– Ты бы, Ефимушка, такие дикие писни не хайлал, да на всю-то деревню, – ласково говорила Поля.

– Эвон как ты – Ефимушка! Может, и до местечка приметного сходим? Твой Степка с Нефедком мне там землицы намеряли, сколько хочешь, корчуй пни да паши. Попаха-а-л… Посмотрю вот теперь, чего у меня там приметное нарастет…

Поле хотелось сейчас по-своему, по-бабьи отогреть Ефима, приголубить, приласкать.

И оттает он, отойдет. Но она лишь участливо взглядывала на него и молчала.

А братец Ванюшка все оборачивался, и баба его Любка Коткова громче других похохатывала в кучке баб.

– Говорят, ты сама Ефимка в лес зазвала, – заговорил Степан, когда Пелагея вошла в избу после обряда.

– Зазвала-заманила, да одного в лесу не бросила, не покинула, – хохотнула Поля. – Диво, как это скоро весточка до тебя доскочила! А в лесу том есть местечко приметное, и мы, стало быть, ходили глядели, какую земелюшку вы Ефимку намеряли. И передавал он тебе поклон низкий, потому как земелюшка хорошая, и много ее, пахать не перепахать, и по всей по земелюшке пни да пеньки-гнилушки, да леторосник молодой. Так что, говорю, поклон тебе. Но и я, Степушка, пойду-ка еще поклон отвешаю ябеднику моему любимому. – И Поля, не дав Степану слова сказать, выскочила на улицу.