Андрей Дымов - Тревожная осень

В реальность его вернул вопрос тамады, интересовавшегося, будет ли Андрей Семенович выступать с поздравлением юбиляру.

– Конечно, а как иначе? Вы что, думали, я только девушек обхаживать сюда пришел? – спросил он, стараясь снова стать самим собой.

– Тогда вы следующий, Андрей Семенович, – провозгласил тамада, который в обычной жизни возглавлял канцелярию банка.

Ни разу в жизни у Дымова не возникало проблем с речами. Более того, его выступления никогда не были формальными, типа: «Желаю успехов в труде и счастья в личной жизни». Но сейчас он шел к микрофону, держа в руках подарок (огромный набор каких-то импортных штуковин то ли для охоты на дичь, то ли для того, чтобы эту дичь готовить), и с ужасом понимал, что ему нечего сказать. Положение усугублялось тем, что рядом с юбиляром, сидевшим вместе супругой за центральным столом, были друзья его боевой молодости, теперь занимавшие высокие государственные посты.

Андрей Семенович не мог ударить лицом в грязь, при таких людях и подавно. Ему казалось, что он идет очень долго. Несколько метров от его места за столом до импровизированной трибуны превратились в десятки километров, а идея выступления все не приходила. В голове вертелись лишь мысли о том, как завтра он будет выходить из дома. Встав к микрофону, Дымов думал об одном: «Готов драться на всех фронтах».

Эта глупая фраза, услышанная им когда-то с экрана телевизора, вдруг сотворила чудо. И он заговорил:

– Мы познакомились с Иваном Алексеевичем в жаркие, раскаленные августовские дни 1998 года. Как вы все хорошо помните, земля горела под ногами нарождающегося класса буржуазии.

По залу прокатился одобрительный смешок, Андрей Семенович окончательно успокоился и уверенно продолжил:

– Вчера еще незыблемо-могущественные банки лопались, как большие мыльные пузыри, оставляя многомиллионные долги, тянувшие на дно, а проще сказать, топившие многие успешные бизнесы. Я метался из одного банка в другой, ища какое-нибудь надежное место, куда можно было бы перевести счет компании. Банк Ивана Алексеевича был седьмым по счету из тех, в которые я ездил в тот день. После предыдущих походов у меня созрел вопрос: «Почему управляющие этих банков со своими деньгами и связями (которые, если судить по их словам, были колоссальные), работают в Петербурге, а не в Нью-Йорке или Лондоне?» Зайдя к вам в кабинет, уважаемый Иван Алексеевич, я увидел очень уставшего человека, который заявил, что может дать мне всего одну гарантию: он сделает все возможное и невозможное для сохранения моих денег. Других гарантий у него нет. Знаете, что меня поразило? Вы, Иван Алексеевич, были первым банкиром, чья бабушка не ходила в один детский сад с Наиной Иосифовной, и только от вас я не услышал рассказов, как вы играли в школе в футбол с Чубайсом.

В зале пронесся одобрительный гул.

– От ваших слов, – продолжал Андрей Семенович, – веяло забытой социалистической надежностью. И, видит Бог, это ощущение меня не обмануло.

Дальше пошла классика с пожеланиями здоровья, долгих лет жизни и все той же надежности – семьи, сотрудников банка и клиентов, число которых будет только расти, а обороты – множиться.

Судя по аплодисментам из президиума и настроению зала, он все сказал как надо.

«Есть еще порох в пороховницах, – думал Андрей Семенович, возвращаясь на свое место. – Теперь можно посидеть с полчаса, выпить несколько рюмок – вон сколько незнакомых людей сразу захотели чокнуться – и домой».

Дома он почувствовал, что набрался: граммов пятьсот-шестьсот принял на грудь. Его хватило на полчаса, чтобы посидеть с семьей и рассказать, как прошел юбилей, а потом – спать, спать, спать…

Как обычно после обильных возлияний, Дымов заснул мгновенно, но часа через три проснулся. Вокруг была темнота. Только через пару минут он понял, что находится дома, уже ночь и все уснули. Он хотел закрыть глаза и вздремнуть, но боковым зрением увидел, что жена не спит. Это было на нее не похоже. Обычно она спала крепко. Не поворачивая головы и не шевелясь, Андрей Семенович скосил глаза и посмотрел на нее – очень осторожно, словно боялся, что жена услышит шум, издаваемый движением его зрачков. Но беспокойство было напрасным: Вера смотрела в потолок широко раскрытыми глазами, не видя и не слыша ничего вокруг. И в этих родных глазах было столько страдания, что ему на миг стало плохо.

«Что делать? – лихорадочно думал он. – Она все-таки что-то поняла. Что же делать?»

Остатки алкогольного дурмана мгновенно испарились, и голова заработала четко, как мощный компьютер.