Андрей Дымов - Тревожная осень

В одну из своих недавних бессонных ночей Дымов сообразил, что на самый крайний случай есть старая родительская дача, которую построили в «лохматом» 1950 году. Место, правда, престижное, на Карельском перешейке. Он запретил себе ее продавать – это была память о родителях и, прежде всего, об отце, подорвавшем здесь здоровье. «Если возникнет форс-мажор, дачу можно продать и, живя очень скромно, протянуть до окончания младшей дочерью института. Ну и отложить что-то на внучкино образование», – решил он.

Будучи человеком, привыкшим решать и за себя, и за других, Дымов хотел и в этой, к сожалению возможной, ситуации принять решение за жену. Но как это сделать? Завести сейчас разговор о продаже дачи нельзя: он бы до смерти напугал жену. Уже подъехав к дому, Андрей Семенович решил написать Вере письмо и передать его в аэропорту с Ваней, снабдив того подробными инструкциями.

Важный вопрос: кому именно передать? Жене нельзя, она сразу вскроет конверт и прочтет. Даже если не вскроет, точно перепугается. Дочерям или зятю? Еще хуже. Вдруг его осенило: он попросит Ваню передать письмо Верной Норе. Но не в понедельник, а, допустим, во вторник. Не поволокут же его в первый же день на операцию. А в первый день, то есть в понедельник, скорее всего, скажут, когда ее будут делать. Тогда он позвонит Верной Норе и попросит ее, если он в течение двух-трех дней после операции с ней не свяжется, передать письмо Вере. Он понимал, что это перепугает близкого человека, но другого выхода не было.

«Не много близких друзей ты нажил за свою жизнь, – сказал он себе. – С другой стороны, сколько есть, столько есть». Он вспомнил слова одного из героев Фейхтвангера: «У меня было много знакомых, но очень мало друзей».

«Странно, что у меня очень мало близких друзей среди мужчин», – подумал Андрей Семенович. Вообще, это было не так. Были у него друзья. И самый главный – Мишка. В восемнадцать лет, поступив в университет, он познакомился и крепко подружился с Мишкой – тем самым, который сейчас жил в Германии. Главной ценностью их союза была взаимная преданность, которая скорее свойственна родственным отношениям, нежели дружеским. Потом безумная занятость Андрея Семеновича начала их разводить. В этом разводе виноватой стороной он считал себя: за ним числилась пара поступков, недостойных их дружбы. Повиниться перед Мишкой ему не позволяли гордость и самолюбие. А после перестройки дело усугубилось еще и его трансформацией из научного работника в начинающего буржуина. Это тоже не могло не сказаться на отношениях.

Он все время хотел приехать, посидеть-поговорить, как они это делали прежде, и отделить наконец зерна истиной дружбы от недостойных плевел. Но – время, время. Где было его взять в те окаянные годы?

В одном Дымов был уверен на двести процентов: если что-то серьезное понадобится ему от Мишки, или наоборот, они оба все сделают мгновенно.

Когда Андрей Семенович стал заниматься бизнесом, вероятность подружиться с кем-то, как с Мишкой, начала приближаться к нулю. После перестройки в стране наступила эпоха всеобщего озверения, а возможна ли дружба среди зверей, зоология почему-то умалчивает.

После ужина Андрей Семенович начал планировать завтрашний, последний перед отъездом день – субботу. Он хотел провести его с семьей, не думая ни о чем и ни о ком, кроме своих женщин. Может, пообедать где-нибудь в ресторане на берегу Финского залива с женой, тещей, семьей старшей дочери и, конечно, с младшей, если она не ускачет куда-нибудь с подругами? Очень хотелось прижать к себе внучку (дочерей поди-ка прижми – в ответ так прижмут, что мало не покажется). Но вдруг он вспомнил, что приглашен на 50-летие к одному знакомому, управляющему банком. Конечно, в нынешней ситуации ходить на такие мероприятия было не с руки, но уж больно мужик хороший и вызывающий уважение, а это сейчас редкость. Дымов считал, что социальное положение обязывает его прежде всего думать о деле, а личные вопросы должны находиться на втором плане. Не пойти на юбилей было бы равнозначно смене жизненных приоритетов, чего Андрей Семенович допустить не мог.

И вот он сидит в ресторане, среди приятных людей и старается, как обычно, быть на виду, а не молчаливо жевать вкусненькое. Это с трудом, но получается. Вероятно, он даже говорит что-то остроумное и смешное, потому что все вокруг хохочут. При этом его сильно тянет домой, к жене и дочке. Хочется прилечь на любимый диван, посадить рядом своих женщин, взять их за руки и держать долго, насколько возможно, – до самого вылета. Еще бы старшую с внучкой и зятем в гости. Вот было бы счастье! Но он не дома.