Евгений Бабушкин - Библия бедных

И есть еще место, где все смешалось: Сухой мост. Слева от него самый большой блошиный рынок на Кавказе. Справа – хрустальный Дворец правосудия. Сверху, с горы Мтцаминда он выглядит как инопланетный лайнер или колония громадных поганок. В Грузии тринадцать таких сверхсовременных штуковин – можно за пять минут развестись и жениться снова, можно без взяток и проволочек вообще что угодно. И у прозрачных, фантастических стен притулилась барахолка, где до крови, до слез торгуются за пригоршню транзисторов или фамильное серебро.

Есть романтическая легенда о Грузии: вот-вот из ночной мглы выскочит бородатый закавказский Байрон и поскачет куда-то по холмам, блудить и мстить. Есть советский миф про вино, любовь и гостеприимство. И есть настоящее. Пришел один мужик в университет, к бывшей жене, преподавательнице, выпустил ей три пули в грудь, а четвертую себе в лоб. Такова изнанка милой грузинской патриархальности. Впрочем, знакомые убеждают, что все настоящие бандиты давно переехали из Тбилиси в Москву, а здесь убивают лишь по двум самым серьезным поводам: женщины и вино.

Да, здесь по-прежнему много любят и пьют, и очень много играют. В казино поет Вера Брежнева и разоряются богатые армяне. А местные, кто победней, разложили карты за углом, в тени орехового дерева, на мусорном баке. Дернулась крышка – выскочил наружу ошалелый сиамский кот, испортил игру. Бранятся мужчины, раздают заново. Рядом восемь пустых бутылок в ряд и яблочный огрызок. Кто-то отлично позавтракал.

Узнав, что я из Ленинграда, мужчины складывают карты и заводят неспешный разговор. Далеко ли до Метехи? Да все тут рядом, как от Стрелки до Дворцовой, дорогой! И мы вспоминаем город, так непохожий на этот, и на исходе воспоминаний припрятанная бутылка бесценной «Хванчкары» меняет хозяина.

Старики тут еще говорят бесконечные тосты, но их внуки уже рисуют граффити и напевают Joy Division. Продают еще восемь видов чугунного Сталина, но девушка в книжном уже не знает русского слова «милая». Я купил у нее репродукцию Пиросмани с оторванным уголком. Успейте в этот город, пока он еще понимает ваш язык.

В Домодедово ту бутылку разбили, но я не грущу – мой чемодан теперь пахнет, как Тбилиси после бури.

Иногда по Старому городу бродят странные люди с растрепанной книгой, и сами они растрепанные. Что-то бормочут по-русски, нервно листают страницы, вглядываются в таблички. Это не фанатики. Это паломники. Люди Книги. Так они сами себя называют, обозначая заглавную букву – придыханием.

Я один из них. Я, как и все они, полюбил Вильнюс ребенком, заочно и навсегда. Потому что она, эта книга – про Вильнюс. Точнее, про девочку, которая жила в нем век назад.

«Я у мамы и папы одна. Ни братьев у меня, ни сестер. И это уже – пропащее дело! Даже если у нас еще родится кто-нибудь – мальчик или девочка, все равно, – мне-то от этого никакого проку! Мне сейчас уже девять лет, а им будет – нисколько. Как с ними играть?»

Так начинается трилогия Александры Бруштейн «Дорога уходит в даль…». Время действия – рубеж веков. Место – довоенная, дореволюционная Вильна.

Люди Книги – сыщики и следопыты. Ищут фамилии и адреса. У каждого героя «Дороги» есть прототип. Каждое место можно найти на карте. И когда я сказал, что еду в Литву, знакомые люди Книги всполошились: обязательно, говорят, найди тот дом. Дом на улице Новой, где жила главная героиня, Сашенька Яновская – Александра Бруштейн. И я нашел. Сейчас это угол Islandijos и Vilniaus.

Мемориальной таблички там нет. На фасаде свежая краска. Отсюда Сашенька каждый день ходила в институт, и я следую за ней знакомой дорогой, иду медленно, глазея на каждую витрину, как она глазела. Жаль, на улице Tracu давно уж нет того чайного магазина.

«В этом магазине у меня есть друг, и мне совершенно необходимо показаться ему во всем великолепии коричневого форменного платья, ученического фартука, моего нового ранца с книжками – ну, словом, во всем блеске. Этот друг мой – китаец, настоящий живой китаец Ван Ди-бо. Его привезли в прошлом году специально для рекламы – чтоб люди шли покупать чай и кофе только в этот магазин. И покупатели в самом деле повалили валом. Всякий покупал хоть осьмушку чаю иди кофе, хоть полфунта сахару – и при этом глазел на живого китайца. Так и стоит с тех пор Ван Ди-бо в магазине с утра до вечера, рослый, статный, в вышитом синем китайском халате. Голова у него обрита наголо, только на затылке оставлены волосы, заплетенные в длинную косу ниже поясницы. Ох, мне бы такую!»