Евгений Бабушкин - Библия бедных

А ночью – царство света. Открыты кабаки и подпольные курильни, льется рисовая водка под клубные ремиксы патриотических песен. У шеста вместо голых девушек – мужчины в шапках с рогами. Ничего не понятно. Пляшут девушки в ухмыляющихся масках. Рев. Вонь. Угар. В бар зазывают с трещотками. Вышибала изображает пьяного и хлопает себя по животу: у нас хорошо, заходи, великан. Вместо вывесок висят пустые пивные бутылки: тут славное место, тут много выпито. Китай веселится. Китай зовет. Двери распахнуты. Сладко и пьяно внутри. И страшно.

Ночь – для огней и удивления. А для грусти и трезвости – утро. Разбредаются туристы. Встает над городом запах рисовой отрыжки. Заводятся мотороллеры. Ну вот я и привык к Китаю, к его ночной роскоши и утренней бедности. Хвала западным и восточным богам, днем здесь так же, как повсюду в мире. Нищий лижет фасолевое мороженое у входа в банк, и каменный лев равнодушен.

В полдень приходит буря. Ветер срывает гранаты с веток, сладкий ручей течет по брусчатке. Барабанят по черепу грецкие орехи – страшно, как под обстрелом, сильно до синяков. Где-то гремит листовое железо, тонкие женщины в черном бегут, закрывая лицо платком. Через миг – тишина, и торговцы старьем вылезают из «Жигулей», расстилая свои ковры и раскладывая пластинки. Грузия пахнет вином и плодами, давленым ркацители и корольком, и пыльной подушкой из бабушкиного шкафа.

Сюда надо осенью. Меняя плюс два на плюс двадцать, грязный снег на вечную зелень, опухшую московскую луну на грузинский месяц – южный, поджарый, рогами вверх. И надо сюда на неделю минимум, иначе – впустую. Тбилиси – для неторопливых.

Шведские дизайнеры за дикие миллионы придумали ему логотип и слоган: «Город, который вас любит». Да, любит, но не лезет целоваться. Да, дружелюбен, но не запанибрата. Объятия раскроет, но не в первый день. И не ищите его любви в крепостях и музеях, сжимая в руке сувенирный магнитик. На Тбилиси недостаточно смотреть из окна отеля. С Тбилиси нужно разговаривать.

Мой первый грузин продает крашеные розы на улице Пушкина, он образован, подозрителен и мохнат, как филин. В СССР он был искусствоведом.

– Нико Пиросмани знаешь?

– Знаю.

– Котэ Микабердизе знаешь?

– Знаю.

– Шота Руставели знаешь?

– Знаю.

– Докажи!

Я сбивчиво цитирую перевод Заболоцкого, и грузин дарит мне ядовито-синий букет.

Мой второй дремлет в хинкальной у кувшина подслащенного саперави, он уверен, что Саакашвили спланировал войну на Украине, он может показать секретную, грузинскую могилу Берии и очень уважает Путина.

– Он – сила! Он – маму знал!

– Чью?

– Всэх!

Мой третий – таксист, и он выпевает названия улиц. По-русски он знает три слова: прямо, тюрьма и волки. И мы едем прямо. «Иерусалеми, Бетлеми, Сиони», – поет таксист. Черная «Волга» скачет по ямам. Под колесами хаос. В тупике Сиони застряли два джипа, на капоте стакан и нарды: отчаявшись спастись, мужчины мечут кости. «Волки! Тюрьма!» – важно говорит таксист. Черная «Волга» ревет, покоряя переулки Старого города.

Прочь с площади Свободы, где Церетели что-то изваял. Прочь с проспекта Руставели, где у заколоченной Академии наук торгуют китайскими кинжалами. Прочь из церквей и крепостей – прочь от открыточной красы осеннего Тбилиси. Шаг в сторону: в духан, в закопченный подвал, где пьют с утра, где хрупкие старики целуются над бутылью самого дешевого белого. Где повариха размером с гору снисходительно предложит гостю десять огромных хинкали. Настоящий грузин – двадцать возьмет.

Да, это Тбилиси, город кабаков и коммуналок. Их здесь называют красиво – «итальянские дворики»: дряхлые дома персиковым кирпичом наружу, барочными окошками внутрь. Старый город весь такими застроен, и в этих двориках бесстыдно сушат белье, свирепо сражаются в шахматы и страстно соревнуются, у кого тяжелей балкон и длинней винтовая лестница, ведущая в никуда, – здесь любят чугунную роскошь.

Один грузин прожил в таком дворике полвека. Все ему надоело, а особенно – общий санузел. И на гигантском своем балконе он выстроил нужник – прямо напротив церкви Святого Георгия. Много лет нависал над городом нужник. При Саакашвили грузину наконец провели канализацию. В тот день, говорят, он вышел на свой балкон, с торжеством усмехнулся и нужник тот демонтировал. А балкон до сих пор всем показывают как символ грузинского упорства и терпения.

Тут, впрочем, у каждого старого дома балкон или балкончик, и на каждом монументально бездельничает голый по пояс, жирный, мохнатый грузин. А рядом рекламируют депиляцию, и точно такой же грузин, но младенчески гладкий, обнимает какую-то барби с подправленным носом. В этой картинке грузинское будущее и прошлое, Европа и Азия (что бы это ни значило), и драматический выбор, который лучше вовсе не делать, раз так одуряюще пахнет осень и буря уже прошла.