Евгений Бабушкин - Библия бедных

Механик орет, но я слышу его через слово: рядом летят болиды.

На пятнадцатом часу с дистанции сходит треть экипажей, «Тойота» идет нос к носу с «Порше», а я иду к англичанам. Те, кто ради Ле-Мана пересек Ла-Манш, разбили огромный лагерь подальше от трассы. Над палатками вьются английские флаги, как в Столетнюю войну. Утро внезапно ясное, солнце палит, и англичане начинают день с бутылки пива в тени крылатых дверей своих «Ламборгини».

– В нашем лагере куча крутых парней на своих weekend cars, со своими boy’s toys. Я к ним в обычной жизни даже приблизиться не могу, потому что я клерк из Брикстона, а они миллионеры из Хампстеда. Гонки – единственное место в мире, где мы на равных.

– Почему я тут? Потому что у меня жена и три дочки, а я работаю в гребаном банке, где тоже одни женщины.

– А я за своих болеть приехал. И хотя Aston Martin прососали квалификацию, все равно автогонки – самый британский спорт. Все инженеры британцы, вся техника британская. Это не япошки гонятся за немцами, это Британия борется с Британией.

– Футбол, конечно, тоже ничего, но он для молокососов. Это они подрались с вашими в Марселе. А все серьезные парни тут, в Ле-Мане, и все мы чертовски дружелюбны. А знаете почему? Потому что это не спорт. Это выставка. Тут не болеют, тут совместно наслаждаются красотой.

Я разделяю с англичанами ящик пива и оставляю их наедине с наслаждением.

У Юга Дешанака красные глаза: от слез и бессонницы. На пятьдесят седьмой минуте последнего часа лидер гонки болид Toyota Gazoo сходит с дистанции.

– I have no power! – кричит пилот Казуки Накаджима, едва не ставший триумфатором Ле-Мана. И Дешанак, босс Toyota Gazoo, начинает плакать.

Пилоты «Порше» Роман Дюма и Марк Либ забывают, как радоваться, и просто катаются по полу, пока Нил Яни – третий в экипаже – финиширует.

Я бегу к Дешанаку, но он в оцепенении. Он лишь повторяет вслед за комментатором: il est imposible. Это невозможно! Невозможно!

Гонка окончена, трибуны подпевают немецкому гимну, и победители из «Порше» поливают друг друга шампанским, как тут принято уже полвека.

Саймон Долан, британский миллионер и экс-победитель Ле-Мана, разбил свой «Ниссан» еще раньше, на 222-м круге. Я видел его на старте: робот с механическим прищуром. Но после гонок люди снова выглядят как люди. И Долан улыбается. Он будто рад, что проиграл, что все закончилось. Фанаты гонок часто бегут от семей, но только не сами гонщики. Долан в Ле-Мане – с женой и детьми.

– Один мой сын любит меня, второй – меня и гонки. Просто устроил им длинный уик-энд. Думаю, они даже не успели испугаться, когда тот пилот пропустил свою точку торможения, врезался в меня, а я в стену…

– Тот, который любит гонки. Вы бы хотели, чтобы он повторил вашу судьбу? Стал гонщиком?

– Н-н-не уверен.

Рене Раст, покоритель Спа и Дайтоны, сегодня пришел вторым.

– Хотите знать, каково в машине? В машине громко. И трясет. Вибрация сводит с ума. Руки парализует – я до сих пор не могу разогнуть кисти. Первый час – бесконечный психологический стресс. Но потом тело постепенно начинает понимать, что происходит. А дальше – все просто. Дальше – работа мускулов.

Его товарищ по экипажу Роман Русинов раздражен. То ли второе место бесит его, то ли вопрос русской журналистки:

– Я заметила, что после каждой гонки у вас все больше седины…

– Вам что-то не нравится?

– Все в порядке, но… седые волосы…

– Что-то не так?

– Но…

– А я их специально крашу. Иначе сигареты не продают. Слишком молодой.

Вечер. Трасса – в черных кругах от горелой резины.

Под опустелыми трибунами собираются последние фанаты. Там есть такой особый книжный магазинчик для ценителей. На алтарном возвышении лежит монография Томаса Грюбера «Carrera RS» толщиной в 400 страниц – по евро за страницу.

Фанаты, вздыхая, расходятся: ну, может, в следующем году.

Ле-Ман встает в пробку: триста тысяч человек разъезжаются по домам.

В городе снова спокойно. Снова раскуривают кальяны и преломляют багеты.

Я чувствую: что-то не так. И наконец понимаю что.

Тишина.

Я подружился с наци-скинхедами случайно, выбор был – петь или умереть.

Лес, куча унылых блочных домов, а после снова лес. От метро километра четыре. Белой ночью я шел домой с гитарой за плечом и с волосами до пояса. Навстречу – стая крепких и юрких подростков. Лет по шестнадцать. Бритые черепа. Спортивные штаны на толстых ляжках. Черные куртки. Черные, страшные сапожищи.