Евгений Бабушкин - Библия бедных

Есть и другой страх. На Сочи, как на том китайском зайце, взяли и что-то размашисто написали, резко повысив туристическую привлекательность региона. Но надпись сойдет после первой стирки. Олимпиада подарила и надежду на легкий барыш, и страх будущей нищеты. Кажется, так существует вся Россия.

Минувшей ночью Липницкая упала, а Сотникова нет, и толпы бздыхов высыпали на улицу, скандируя: «Россия, золото! Ура Аделине!» Кто-то пел гимн Советского Союза, путая слова. Кто-то дрался от радости. Местные и приезжие смешались и примирились. Наверно, там были и грек, и хитрый производитель зайцев, и тетя Аня, и даже таксист.

Ошалев от криков и веселых толп, ряженных в радужное боско, я пытаюсь найти в Сочи что-то неизменное и надежное. Вот пальма, а под ней казак – огромен, бородат, фундаментален. В одной руке эспандер кистевой, из другой струя дыма. Но нет, вблизи гоголевская люлька оказывается электронной сигаретой. Даже казак тронут европейским тлением. Кругом обман.

«Менты – козлы», – начертано на вратах собора Святого Жюльена. По-английски, конечно. В гигантской тени готического недостроя торгуют калошами: надвигается гроза.

Гонки гонками, а Франция бушует: бастуют дорожники, и «Феррари» высотой в сорок дюймов бибикают в такт профсоюзным кричалкам.

Раз в год в Ле-Ман съезжаются спорткары, дома на колесах и просто авто. Раз в год город вырастает втрое. Раз в год в кафе кончается вино. И так – с 1923 года с перерывом на Великую депрессию и Вторую мировую.

Ле-Ман – как Псков: старинный, захолустный. В ответ на hi! леманец улыбнется и позовет друга, который знает друга, который знает английский. Стоит ли учить языки ради досадной толкучки, что случается лишь раз в год?

Город прославили гонки, но местные туда не ходят, как москвичи не ходят в Кремль. Плетутся вдоль речки трамваи. Дымит в переулке кальян. Старушка седлает велосипед. Мужчина недовольно взмахивает багетом:

– Гонки? По сто евро за билет? Я за эти деньги лучше телевизор посмотрю.

Девица из магазина белья:

– В гонки я работаю вдвое больше. Все эти мужчины сбегают от жен, а потом покупают им французские лифчики, потому что это так романтично.

Просто хорошенькая девица:

– Гонки? Не бывала. Но туристов обожаю, англичан особенно. Много пьют, но никогда не хватают меня тут и вот тут. Джентльмены!

Юный курильщик кальяна:

– Не люблю гонки. Там слишком торопятся.

Хихикает и делает колечко. В переулке пахнет гашишем.

Что-то важное про гонки я понял уже на финише. Разбирая фото. Глядя в лица, сведенные судорогой ожидания.

А на старте шалел и вспоминал «Войну и мир»: «Все это было дико и удивительно. Она… видела только крашеные картоны и странно-наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших…»

В гонках я разбираюсь, как Наташа Ростова – в театре. Но правила «24 часов Ле-Мана» ясны даже мне. В команде трое. Едут посменно. Едут сутки. Круг – 13 километров – повторяют почти четыреста раз: это как от Москвы до Канарских островов.

Однажды я водил спортсмена на «Чайку» – ему понравилось в буфете и что женщины надушенные. Мне тоже в Ле-Мане многое понравилось.

Люди и машины на площади Якобинцев.

– Она принадлежала отцу моего друга. Когда он умер, ею владел мой друг. Он тоже умер и завещал ее мне. С тех пор я забочусь о ней, но друзей у меня не осталось, и я не знаю, что с ней будет, когда умру и я.

И коллекционер Майкл Пилгрим нежно касается руля своей «Лагонды»: ей 87, он на десять лет младше.

– А где пилоты? Говорили, будут пилоты! – удивляется по-русски рослая девушка и смотрит в расколотое небо Ле-Мана, полусинее, полугрозовое.

Художник не маляр, а гонщик не водитель. Он – пилот, и скорости у него небесные, триста тридцать в час. Но это завтра, а сегодня – парад, медленный круг почета на классических авто.

Прошлое везет будущее. За рулем – старики, пассажиры – пилоты. Будущее улыбается и бросает в толпу спонсорские бейсболки и мармеладки. Дерутся дети. Взревев, как турбина, девчонка бросается к экипажу довоенного «Мерседеса»: на руке у нее дюжина рекламных браслетиков, хочет тринадцатый.

– Да, это гонки на выносливость, но больше всего выматывают не они. А пресс-конференции и особенно парад. Все это имеет смысл, лишь когда ты выиграл. А так поулыбался, помахал рукой… и ничего. Ничего!