Эмили Бликер - Крушение

– Лиллиан. – Она моргает, но голову все же не поворачивает. – Лиллиан. Кент приготовил обед. На вид превосходный, рыба и еще кое-что. Надо пойти поесть, там на всех хватит. – Кажется, она мотает головой, но, может быть, это просто ветер треплет ее волосы. – Пожалуйста, Лиллиан, пойдем. Мы беспокоимся за тебя. Я беспокоюсь. Пожалуйста, поешь с нами.

Слеза вытекает из ее глаза и сбегает по щеке вниз, очерчивая заострившуюся скулу. За ней появляется еще одна, и сразу же – другая.

– Я знаю, тебе сейчас одиноко, но, пусть это прозвучит эгоистично, мне сейчас тоже очень плохо без тебя. – Я делаю к ней шаг. – Если тебя не будет рядом, я сломаюсь.

Мои слова повисают в молчании, словно белье на ветру, а я притворяюсь, будто тоже гляжу на океан. Она уже так давно туда смотрит – кто знает, а вдруг там есть что-нибудь, кроме пустоты? Мой желудок громко урчит, перетирая куски утреннего кокоса. У костра меня ждет настоящая пища, и здравый смысл командует мне вернуться туда за своей долей, пока еще не поздно. Но я не могу бросить ее во второй раз, как вчера, когда умирала Маргарет.

– Жаль, что они не могут записать это в твое досье, – шепчет Лиллиан и всхлипывает.

– Что записать? Что я эгоистичный придурок? – Я бросаю на нее взгляд искоса.

– Нет, просто я жалею, что мне раньше не сказали, что ты такой хороший человек. – Она поворачивает голову, смотрит на меня снизу вверх, и ее маску бесконечной печали прорезает лучик слабой улыбки. Мне остается лишь улыбнуться ей в ответ, и я вспоминаю, как в первый раз сказал ей эти слова, еще до катастрофы.

– Кажется, мы квиты. – И показываю рукой в сторону лагеря. – Пойдем, поедим.

Ветер с моря толкает нас в глубь острова. Лиллиан дрожит, но мне не холодно. Меня согревает свет, который мне удалось заново зажечь в ее глазах.

Настоящее

– Мы начали с того, что выкопали яму недалеко от лагеря, – объясняла Лиллиан, изо всех сил сдерживая смех – до того забавным казалось ей гадливое выражение лица Женевьевы. – Туда все и ходили, но скоро она так завоняла, что пришлось ее зарыть. Когда мы перебрались к лагуне, появилось новое правило – сам не говори и у другого не спрашивай. Каждый выбирал себе местечко по вкусу, главное, чтобы не ближе тридцати шагов от лагеря и от воды. Так дело пошло куда лучше.

– Когда я задавала вам вопрос о гигиене, – перебила ее журналистка и громко сглотнула, – я имела в виду скорее купание, стирку, заменители мыла и прочее… в таком духе.

Наконец-то Лиллиан нашла уязвимое место в броне Женевьевы Рэндалл – туалетная тема! Момент торжества… Да она ей такого понарассказывает, что неумолимая репортерша будет лишь успевать бороться с приступами тошноты.

– Значит, вы не хотите узнать, чем мы пользовались вместо туалетной бумаги? – переспрашивает Лиллиан, невинно хлопая глазами. Женевьева поджимает губы. Может, оно и к лучшему, что Джерри до сих пор не пришел, а то они вдвоем точно не удержались бы от хохота.

– Нет! – Голос журналистки до того напряжен, что почти звенит от паники.

«Да, эта женщина точно никогда не была мамой», – думает Лиллиан. У нее в памяти пронеслась вереница образов из тех времен, когда она приучала к горшку и к туалету сначала Джоша, а потом Дэниела. Они были совсем крохами, когда Лиллиан отправлялась в ту поездку, будь она трижды неладна, а когда вернулась, ее встречали преисполненный осознания важности момента малыш семи лет и взволнованный девятилетний мальчик…

Они ждали ее, а вокруг них толпились вездесущие папарацци, нацелив на нее трубы своих объективов. От их напора детей защищали руки Джилл. На первый взгляд она ничуть не изменилась – какой была в тот день, когда они с Лиллиан ходили выпить кофе перед ее отъездом, такой и осталась. В тот день она все шутила, прося присылать ей фотографии спасателей и барменов с каждого пляжа, чтобы и она, Джилл, могла принять участие в удовольствиях подруги, хотя бы заочно.

Все в ней, от коротких рыжих волос, торчащих иголками к небу, до суперстильных черных джинсов-скинни и тонкой фиолетовой рубашки-балахона, заканчивающейся где-то в районе колен, заявляло: «Эксцентричная женщина». И верно, оригинальность была присуща Джилл от природы. Рядом с ней Лиллиан всегда чувствовала себя банальной, как белый батон по сравнению с зерновым хлебом, что, однако, никогда не мешало им быть лучшими подругами.

Еще три шага, и она смогла разглядеть Джилл совсем ясно. Скулы у нее выдались, под глазами появились темные круги, которые не могла скрыть даже косметика. Руки высовывались из-под ее пурпурного балахона, бледные и худые, точно палки, и обхватывали плечики Дэниела и Джоша, делая Джилл похожей на огромную птицу, встревожено прижимающую к себе своих цыплят. Своих.