Иэн Бэнкс - Воронья дорога

Эш кинула древний «2CV» влево, затем выпрямила его ход.

– В чем дело? – спросил я.

– Да ни в чем,– ухмыльнулась она.– По катафотам соскучилась. Безопасная смена полосы – большое искусство, между прочим.– Она насмешливо глянула на меня.– К примеру, для «феррари» это совсем не просто: слишком широкие скаты. У меня колесики худенькие – почти идеал.

– Юная Эшли, позволь восхититься тобой! – сложил я руки на груди и повернулся в кресле, чтобы быть лицом к ней,– Даже помыслить не мог, что простая ночная поездка в автомобиле способна доставить все тридцать три удовольствия.

Эшли засмеялась:

– А уж какое удовольствие получаешь на брусчатке, если ты женщина!

– Н-да… Предлагаю вернуть нашу беседу в рамки приличий, лишь позволю себе выразить жгучую зависть счастливым клиторовладелицам.

Эш засмеялась громче, раздавила сигарету в пепельнице, а пепельницу задвинула в панель.

– Это и правда подарок судьбы – я бы стыдилась, если бы не такой кайф.

Она подняла голову и захохотала гомерически, а потом тряхнула «конским хвостом» и вновь уделила внимание дороге. Я тоже посмеялся, а после стал глядеть в боковое окно. И вдруг подумал: а не спала ли Эш с Льюисом прошлой ночью?

Она включила поворотник:

– «Старинный придорожный сервис». Заедем, тетушка Эшли угостит тебя кофе и сладкой булочкой.

– Э, да ты, я вижу, знаешь, как сделать парню хорошо.

Эшли ухмыльнулась.

Когда я проснулся в разгар дня в квартире на Крау-роуд, Дженис Рэй уже ушла. Наверное, на работу. Осталась записка, голубой листочек бумаги для заметок: «Ты был лучше всех. Звякни, если еще захочешь. Дж.».

Вторую – многозначительную – фразу я перечитал, испытывая разом и печаль, и облегчение.

Вытираясь полотенцем после душа, я стоял в ванне, разглядывая на стене два застекленных кинопостера: «Париж, Техас» [53]и «Опасные связи» [54].

Я выпил кофе с гренками, вымыл посуду и отчалил. Папку «Воронья дорога» уложил в сумку от «Теско» и потащился домой под серым небом, сквозь ветер – средней силы, зато вихрящийся. Я помахивал сумкой и насвистывал. Квартира наша была на Грант-стрит, рядом с Сент-Джордж-кросс, и, что прикольно, рукой подать до Эшли-стрит. Соседи мои по квартире отсутствовали, и меня это очень даже устраивало: не тянуло выслушивать от Гава недвусмысленные высказывания (а двусмысленности – не для его мозгов), что бывает после любого сексуального приключения, моего или Норрисова, настоящего или придуманного – несущественно (вымысел от правды Гаву отличать не дано). В лучшем случае Гава до глубины души потрясет новость о моем вступлении в половую связь с тетей – без разницы, что это не настоящая тетя,– и он для самоуспокоения внушит себе, что этого ужаса вовсе и не было. Вот бы здорово, если бы он вообще перестал со мной разговаривать… но это маловероятно. Да и не очень-то хотелось, если быть с собой честным,– какая-то частица моего сознания не прочь поддаться соблазну. Однажды я мельком увидел свою физиономию в зеркале прихожей, когда Гав корил меня за порочные наклонности,– в тот миг я улыбался.

Я сварил кофейку, растянулся на диване (ноги дрожали от усталости), раскрыл папку и принялся читать.

«Воронья дорога» – так дядя Рори думал назвать свою нетленку. Судя по разнобою материалов, с окончательной формой он определиться не успел: что это будет —роман, киносценарий или эпическая поэма. На нескольких страницах даже обдумывалась возможность записи концептуального альбома. Я аж содрогнулся на диванчике – как это в духе семидесятых!

Содержавшийся в папке материал напрашивался на разделение по трем основным категориям: заметки, обрывочная проза и стихи. Некоторые записи были датированы – и все между началом и концом семидесятых. Бумага – самая разномастная, но чаше всего откуда-нибудь вырванная: простая, в линейку, в клеточку, а то и миллиметровка. Попадались и кусочки ватмана, и страницы школьных учебников, а также перфорированные компьютерные «простыни». Увы, я не обнаружил ресторанных салфеток и сигаретных пачек, зато в создании этих заметок приняла участие не менее пестрая, чем бумага, компания разноцветных пишущих инструментов: шариковые ручки, фломастеры, тонкие автоматические карандаши. Ко всему прочему, дядя не брезговал аббревиатурами и компрессивами:

«8Р зле жд дрв и стн. Рзд пошт!! Без ума в ид али ? Мж испэт. Ран прор б-стар: пострд от жв и мртв((?)) Ф – хстпдб перс (изм имя чт нач с Т!!???); жнщ-хрст ншй эпх? Шотл мучц? Или идея Бирнам-лес – замаск арм??? (2 глупо)…»