Ольга Покровская - Полцарства

За окном, в липовых ветвях загорелось закатное солнце. День сложил лепестки, и сложил лепестки Асин праздник. Брат с сестрой так и не вернулись. Тётя Юля, омрачившись, слушала дяди-Серёжин пульс.

Болек, трогательно простившись со всей роднёй, накинул выданную ему из шкафа старую Санину куртку и растворился в весеннем тумане подъезда. На Пятницкой сел в такси. Перед аэропортом ему ещё нужно было заехать на Ленинградский вокзал, где оставил чемодан. Когда машина тронулась, он обернулся, стараясь разглядеть на прощание дом. А через полсотни метров велел шофёру остановиться и вышел.

В задумчивости пересёк Большую Ордынку и свернул в скверик неподалёку от Третьяковки. Там, устроившись на скамейке, достал планшет и, помедлив совсем немного, набрал в строке поиска «аренда квартир в Москве».

Никогда прежде вопросы вроде того, что задал ему сегодня Болек, – «Зачем тебе это надо?» – не смущали Саню. Он знал, что ответа не нужно. Нужно действовать по-солдатски, исполняя волю командира. А волю эту понять нетрудно – она проявляется в движениях совести. Чувствуешь направление – иди и делай. Так он и поступал всегда.

Но сегодня, оттого ли, что в семье было неладно, вопрос чуткого наблюдателя – «Зачем?» – а также его слова о «перегоревшем мангале» попали в сердце. Он остановился и впервые испытал головокружительное чувство потери оси, может быть, даже потери веры. Само собой, через миг Саня вытряхнул из головы глупости и побежал дальше, но пуля осталась внутри.

В лесу вечерело. По хрупкому, тающему насту розовыми следами ступало солнце. Саня встревоженно глядел по сторонам, путая закат с размывами отравы. Когда он вынырнул из орешниковых кустов, глаза первым делом отыскали во дворике сестру.

Ася сидела на лавочке, вытянув ноги по плоскости доски, подальше от растёкшегося яда. Чёрное с лёгкой серой строчкой пальтишко Болека, сшитое, судя по божественному качеству материи и кроя, явно на небесах, укутывало её до колен. На ноги были натянуты серые шерстяные носки изрядного размера, должно быть из местного Пашкиного обмундирования. Внизу, на отравленной земле, косолапо повёрнутые мысками друг к другу, стояли синие резиновые сапоги, тоже местные. Возле Аси на краю лавочки скромно пристроился Курт.

Несколько часов назад Курт прибыл во дворик на Пятницкой, полный решимости позвонить в дверь, сказать, как он рад, что однажды она родилась, – и удалиться. Он вовсе не собирался описывать Асе безнадёжные вечера в приюте, куда она больше не приходила, не собирался даже дарить ей свой бирюзовый талисман – не те у них отношения. Просто отдать цветы – и всё.

В цветочном киоске Курт набрал пёстрый весенний букет – такой, чтобы Ася выбрала сама, что ей по вкусу. Тут были розовые душистые лилии, первые тюльпаны разных сортов, нарциссы и острые синие ирисы, были нежные мелкие цветы на веточках, названия которых он не запомнил. Герберы, гвоздики и розы показались Курту грубыми – их он не взял.

Оставив в киоске свой недельный паёк, горячий и взволнованный, он сперва побежал в студию – Аси там не было. Затем пришёл во двор и чуть не столкнулся с Лёшкой. Тот пронёсся через арку – и тоже с букетом. Кто-то всучил ему кучу несвежих роз. Курт не сдержал улыбки, сознавая превосходство своего замысла над скучным выбором противника. Смущало только, что явление к Асе с цветами, даже если не переступать порог, всё же носило оттенок наглости.

Пока он раздумывал, по апрельскому воздуху двора сладко поплыл голос скрипки. Курт поднял голову. Должно быть, это Пашкин дед репетировал в честь именинницы что-то старинное. Он раза два слышал от Пашки жалобы на дедовы экзерсисы.

Как человек, глубже других воспринимающий мир через слух, Курт знал: есть музыка, под которую невозможно совершать иные поступки, кроме праведных. Скрипка Ильи Георгиевича, как витязь ангельского воинства, встала перед ним, запрещая вторжение. Отступив через соседний двор, он направился к метро и на перекрёстке с Пятницкой краем глаза поймал элегантную фигуру Болеслава. С примечательным кульком в руках тот направлялся к Спасёновым. Конечно, надо было перебежать дорогу и догнать его, но в тот момент Курт ещё слышал внутренним слухом музыку.

И вот теперь, сидя возле Аси, он обнимал пристроенный на коленях ящик фонографа, как торбу со счастьем. Рядом с лавкой, прямо на земле, стояла большая железная банка из-под краски, полная синего огня ирисов. Такой же цветок горел на коленях у Аси, оживляя зелёным стеблем чёрную ночь сукна.