Ольга Покровская - Полцарства

Людмила обернулась и сощурила глаза.

– Я же вас помню, как вы за родственника своего переживали! – воскликнул Саня, догоняя её. – Нормальное в вас было тогда человеческое чувство!

На этих словах изящные брови Людмилы взмыли вверх. С выражением удивления и благоволения она смотрела на внезапно узнанного героя.

– Ох! А я всё думаю – знакомое лицо! Как же я вас не признала? Напомните имя-отчество!

Лет десять назад, когда Саня был совсем ещё молодым врачом, Людмила привела к нему своего престарелого родственника, и очень они сошлись – дед и Александр Сергеевич. Доктор отослал его в кардиологический центр, но старик всё равно записывался к нему время от времени – для ободряющей беседы. Когда деда увозили на «скорой» – как оказалось, в последний путь, он наказывал внучке позвонить доктору Спасёнову, передать поклон и узнать, что пропить от бессонницы…

К шахматному домику возвращались в согласии, едва ли не под руку.

– Договорились! Из уважения к вам я закрою глаза, насколько возможно, – сказала Людмила. – Даю вам пару недель – это всё, что в моих силах. Вы тоже поймите, я ведь не могу из-за вас должностью рисковать! Вместо спортплощадки – логово! Это же я буду крайняя! Нет, сумасшедшая я, честное слово! – заключила она и, споткнувшись на кочке, вцепилась в Санин локоть. – Всё! В вашу слякоть больше не полезу!

Саня остановился и сумбурно, может быть, излишне горячо поблагодарил чиновницу.

– Вы не забывайте, заходите в гости! – сказала Людмила. – Прямо к нам в дирекцию. Мы с вами чаю попьём, вспомним деда моего! А если к вечеру, так можно и коньячку! – И, улыбнувшись, потрепала Саню по плечу.

– Ребят, в общем так… – вернувшись во дворик, начал было Саня и умолк. Пока он отсутствовал, произошла перемена: в лесных сумерках возникла ещё одна фигура. Она таилась в тени орешника и была двухглавой. Подхватив на руки дочь, на кочке прошлогодней травы, как на льдине, на последней тающей тверди, отделяющей их от гибели, застыла Маруся. Судя по выражению лица, ей было страшно дышать.

У Сани обрушилось сердце. Он сильно вздохнул, набираясь мужества, и пошёл навстречу жене.

– Марусь, ну зачем вы пришли! Я уже вот собирался идти. Видишь, поговорили с Людмилой Ивановной из администрации. Разрешила пока сохранить приют. Представляешь, я, оказывается, деда её лечил – она меня узнала! Помню его, такой человек энергичный, учитель труда, общественник. Инсульт, но уже за восемьдесят было… – быстро и безнадёжно говорил Саня. – Я сейчас ребятам расскажу в двух словах, и всё. Это недолго!

– Да, я понимаю, – сказала Маруся, ужасными глазами взглянув на мужа. – А я Леночку несла всю дорогу. Боюсь поставить в яд… – И, покрепче прижав к себе дочку, канула в орешник, на заветную тропу, связавшую приют с цивилизованной частью парка.

Саня не побежал следом. Знал, что надо, необходимо, – но не смог, как будто затекли ноги. Он стоял на месте, сомнамбулически покачиваясь с носков на пятки.

Ася подошла и дотронулась до его плеча:

– Саня, ну и что? Чего ты расстроился? Ничего ведь нового!

Он взглянул на сестру:

– Ася! Это база! Я основу рушу, и при этом ещё какие-то подвиги замышляю! – и, махнув рукой, пошёл искать Пашку. Тот бродил по периметру площадки, осматривая снег.

– Ну что, есть что-нибудь? – спросил Саня, догнав его.

Пашка мотнул головой:

– Похоже, они по аллеям сыпали.

– Ну и выпускай тогда, хватит бояться. Пусть хоть погуляют! Последим просто, чтоб с земли не подбирали.

Пашка без возражений направился к шахматному павильону и отпер дверь. Собаки мохнатым ручьём устремились во дворик. Заплясала возле Пашки Василиса-падучая в юбках шерсти. Тимка, спотыкаясь, боднул Курта головой в живот.

Пашка подхватил певчую Мышь на руки и, сев с ней на лавку, проговорил, глядя в пустоту:

– Я хочу взять в кучу всех моих собак. И пусть нас всех вместе взорвут.

– Паш, ты чего? Взорвут! А мы? А дедушка твой! Ты подумай – дедушка-то как! – возмутилась Наташка.

День потравы погас и ушёл в ночь. Пашка отвёл собак на площадку. Те сразу разбрелись по домишкам – спать. Умчалась на «железку» Наташка. И так уже позднотища – дома будут ругать. Ушли к трамвайным линиям шаг в шаг, на расстоянии локтя – Ася и Курт с фонографом на плече. Ушла затем и Татьяна, озабоченная и смущённая судьбой приюта и Пашки, и особенно своим сегодняшним рёвом на Санином плече. Ей бы остаться с племянником – но дома ждут невыгулянные звери.

– Паш, я к семи прибегу, продержишься? – сказал Саня и всей измятой, побитой и выжатой, как в стиральной машине, душой понял, что, оставляя Пашку, совершает что-то ужасное. Ну а если бы решил заночевать в лесу – ужасное было бы иного рода, но не легче.