Ольга Покровская - Полцарства

Болек инстинктивно старался держаться подальше от этой «каши», жил в других столицах и работать предпочитал с европейцами. Тем смешнее выглядела его нынешняя идея: взять сестёр и погрузиться в самую гущину родины, в детские времена, когда он не мог, да и не помышлял противиться чарам реки, родни, ничегонеделания, бесцельности. Кануть в тишайший дворик и выпасть из жизни дней на пять… нет, лучше на десять! А вопрос «Зачем тебе всё это нужно, дурак?» можно будет проигнорировать как невежливый.

Несколькими часами позже в доме на Пятницкой сёстры, оставив своих уснувших родственников, столкнулись в ночном коридоре, как две пассажирки поезда. Обеим не спалось. Решено было набросить пальтишки и выйти на балкон подышать. Парочка голубей, дремавших на перекладине пожарной лестницы, нисколько не озаботилась их появлением.

– Соня, ну что он творит, твой Болек? Это что, порядочно? Наболтала ему лишнего о Курте! На Лёшку наябедничала! Может, он меня загипнотизировал? – пожаловалась Ася.

– Никто тебя не гипнотизировал – ты по жизни как сомнамбула! – возразила Софья и, подумав, прибавила: – Ему просто некогда налаживать отношения естественным путём. Нужно сблизиться сразу.

– А зачем ему налаживать отношения? Жил же без них сто лет! – обиженно сказала Ася.

– Ему, видите ли, захотелось в детство! А мы с тобой нужны для обстановки, ну и чтобы завтрак было кому состряпать. Ясно? Он и Саню хочет тащить на Волгу. А вообще, у него бедлам в голове. Я даже волнуюсь.

Ася перешла на край балкона и, вытянув шею, разглядела в пролёте между домами кусочек отдалённой золотой маковки. Храм был подсвечен. В тревожное время её всегда тянуло подойти поближе к одной из замоскворецких церквей, чтобы та укрыла её невидимыми крылами. Асины церкви пахли вербой и куличами – даже зимой.

– Соня, а разве бывает бедлам у психологов? Они же наоборот…

Положив локти на влажный бортик балкона, Софья смотрела прямо перед собой, в путаницу липовых ветвей.

– А давай утром забежим в храм, к нашей Иверской? Обо всём помолимся. Мне кажется, и у нас с тобой тоже бедлам. Я так вообще уже не пойму – может, мне надо было не знаю что, а я семью завела… – сказала Ася и жалобно поглядела на сестру.

Софья молча вдыхала талый, с ноткой бензина и дыма, воздух.

– Знаешь, мне так горько! – вдруг сказала она. – Нет любви, одна суета. И правда, так захотелось нырнуть в детское какое-нибудь наше лето – просто подышать!.. – Софья сдержала вздох и мужественно заключила: – Если меня посадят, не поезжайте без меня! Дождитесь, пока я выйду.

Следующим утром Асе позвонил Пашка и независимым тоном спросил, не может ли она в свободное от работы время подежурить в приюте. Произошла неприятность, о которой долго рассказывать. Теперь собак нельзя оставлять одних, а у него, как назло, консультация по математике.

Ася выслушала, долго молчала и наконец сказала, что, к сожалению, приехать не сможет.

Ах, как прав оказался Болек! С момента Пашкиного звонка в голове у неё неотступно крутился их коротенький разговор. Ну конечно: у Лёшки есть удобное ему представление о своей жене, а все её качества, не подходящие под «формат», он попросту отсекает! И Ася пасует, идёт на поводу, как будто и правда у неё «нет паспорта»!

Половину дня Ася промаялась в сомнениях. Стёрла пыль по всему дому, полила цветы, вытащила из шкафов и свалила в кучу вещи, показавшиеся вдруг ненужными, даже враждебными. Поняла, что не осилит разборку, и запихнула обратно. Нахмурилась, выпила на кухне подряд две чашки горького кофе – назло своей детской, нежной любви к чаю с сахаром – и пошла жаловаться Илье Георгиевичу на разлад с собой.

– Мне Паша звонил, просил помочь в приюте. И время у меня было – а я не поехала! – сказала она с порога и, зная, что Илья Георгиевич считает её за свою, самовольно вошла в комнату Пашки.

– Ну так что же, Настенька… – заволновался старик, присаживаясь рядом с гостьей на диван. – Не всё, что болит у другого человека, должно и у тебя болеть. Всю боль на себя не примешь. А ты тем более ещё молоденькая девочка, тебе и ни к чему.

– Я не оттого осталась, что не болит! Вот болит, болит как раз! А просто струсила перед Лёшкой! Он хочет, чтобы я была только для него, – и я ему подчиняюсь, как птичка в клетке! – обиженно сказала Ася и обвела взглядом Пашкину комнату.

Она и раньше бывала здесь, но как-то не приглядывалась. А теперь отметила старое румынское кресло и такой же старый полированный письменный стол с откидным секретером, разномастные стеллажи и полки, появлявшиеся друг за другом по мере надобности, и раскладной диван, на котором как раз и велась беседа. Пашка его не собирал, просто набрасывал плед поверх постели. На столе монитор и клавиатура утопали в ракушечной россыпи мелочей – флешки, ручки, стикеры. Над диваном интеллигентные обои Ильи Георгиевича были закрыты плакатом неизвестной Асе, должно быть, очень древней рок-группы. А рядом, смущая диковатых музыкантов, висел портрет в рамке – профиль древнеримского медика Галена с цитатой: «Хороший врач должен быть философом».