Ольга Покровская - Полцарства

Он умолк и потрогал рисунок взлетающей цапли, белые пёрышки, камышинки, круги на воде. И все, невольно повторяя за ним, увлеклись своими чашками. Ася вгляделась в алое пятнышко мака – три мазка тонкой кистью. Это бессмысленное занятие смягчило, затёрло реальность вместе с необходимостью что-то решать. Волшебные чашки подарила Сане на какой-то праздник благодарная пациентка. Сначала они стояли дома у сестёр в коробке, а потом, оказывается, он отнёс их сюда.

Вдруг Наташка сказала:

– Тихо!

Все замерли, дружно навострив слух. Сквозь щели внутрь павильона проник тонкий утробный стон.

– Ну а Мышь-то кто выпустил! – воскликнул Пашка и мигом очутился за дверью.

Серая собака с поразительно тощими боками и длинной худой мордой сидела у крыльца, скособочившись вправо, левая задняя лапа дрожала. Кривая жалкая её поза была скомпенсирована упорством взгляда, каким она встретила высыпавших на ступени людей.

– Она мелкая, сама проползла, под сеткой. Там сетка отогнулась, – сказала Наташка. – Она, может, петь хочет?

– Пить? – переспросила Ася и огляделась в поисках миски.

– Петь! – нежно, словно выпуская колечко дыма или дуя на пёрышко, поправил Курт и улыбнулся тепло и спокойно. Асе показалось на миг, что она видит улыбку Болека.

– Мышь, ну чего тормозишь? – сказал Пашка и, аккуратно, как ребёнка, взяв собаку на руки, внёс в комнату. – Ну что, попоём?

Ася знала от Ильи Георгиевича про этнографические исследования и фольклорные реконструкции Николая Трифонова, Пашкиного отца, но никак не могла представить себе, что Пашка найдёт применение наследству. И уж тем более не предполагала, что он умеет петь таким ясным, поставленным голосом, совсем не похожим на его будничное бормотание.

Песня, которую услышала Ася, оказалась колыбельной, незапамятной и дикой, как подорожник или крапива, и такой же, как эти травы, родной. Пашка пел негромко и совсем просто, но по Асиной спине побежал озноб.

Тем временем Мышь притёрлась к ногам Пашки и вытянула шею. При свете лампы Ася разглядела её получше. Это было удивительное существо. Тощие шаткие лапы и странно изогнутая спина, а также необычайно худая мордочка сообщали её облику нечто сказочно-зловещее.

Позже Ася узнала, что у Мыши был сломан позвоночник и временами волочились задние лапы, не считая прочих бессчётных недугов. Пашка, однако, гордился результатом лечения. «Чудо, что не парализовало!» – говорил он.

Мышь обладала редким даром: она умела петь. Начинала партию всегда сама, без команды. Сперва робко подвывала и урчала, а затем, всё более обретая свободу самовыражения, распевалась всерьёз – тонким и сильным собачьим голосом. По вытянутому горлу певчей катились волны звука, передние лапы вздрагивали.

Пение Мыши было трудно для слуха, но самоотдача и накал недоступных человеческому пониманию чувств, с которыми исполнялась партия, захватывали всерьёз. После пения Мышь почти всегда отказывалась от протянутого Пашкой лакомства. У неё был плохой аппетит и, по-видимому, слабый нюх. Терпеливо выслушав многоголосое одобрение людей, она убредала к себе. Если же задние лапы слишком заплетались, Пашка относил её в загончик на руках.

Как позже признался Асе Курт, лично его во всём этом больше всего расстраивало то, что Мышу было невозможно отблагодарить – ни накормить от души, ни даже погладить. Она шарахалась от протянутых рук, доверяя только хозяину. Невысказанная признательность оставалась в душе и тяготила.

О чём пела Мышь? Похоже, даже великий собаковед Паша Трифонов не мог с уверенностью сказать, что выражала её песня. Одиночество? Бесприютность и страх собачьей жизни? Или это был неосознанный плач по утраченной стремительности и силе? «А может, просто Мышь думает, что она так нам служит? Вот и поёт для нас!» – предполагала Наташка.

Так или иначе – Мышь пела, и ей внимали безо всякого смеха, порой и с замиранием сердца.

Когда Мышь исполнила первую руладу, Ася, впервые оказавшаяся на подобном концерте, в изумлении посмотрела на Курта – не сон ли?

«Да! – ответил он взглядом. – У нас так!» И, тихонько выбравшись, принёс с улицы забытый фонограф.

В разгар колыбельной неслышно, словно дверь и половая доска были из воздуха, вошёл Саня и с видом сконфуженным и вдохновенным, как театрал, пробирающийся к своему месту, когда действо уже началось, присел на край лавочки возле Аси. Она сразу обхватила брата за локоть и вздохнула.

– Ну что ты творишь! Почему телефон не берёшь? – горячо зашептал он. – Лёшка психует! В студии тебя нет. Звонит Соньке, звонит мне!