Ольга Покровская - Полцарства

Ася, знавшая об истории с таблетками, постаралась ответить толково. С трепетом, как на исповеди, она передала Болеку лесной эпизод, рассказав про адажио Альбинони и мытьё мисок. Припомнила затем недавнюю встречу здесь, в студии, и, наконец, Масленицу двухлетней давности, когда Лёшка, как последний ревнивец-дикарь, выставил гостя, который пришёл-то на самом деле к Софье!

Собственная откровенность ни на миг не показалась Асе сплетней – напротив, необходимым для спасения человека свидетельством.

Болек слушал внимательно, опустив взгляд, время от времени кивая, и, кажется, сделал для себя некий важный вывод, потому что вдруг посмотрел Асе в глаза и с душой поблагодарил:

– Спасибо! Это именно то, что нужно. А теперь можем поговорить о нас.

– О нас? – растерялась прерванная на полуслове Ася.

– Я только что забегал к Илье Георгиевичу, – объяснил Болек. – Вспомнили с ним лето на Волге. Хочу съездить туда всей компанией. Чтобы было как в детстве. Скорее всего, поедем в мае. Ну, это мы успеем обсудить. А пока ещё к тебе вопрос: я бы хотел посмотреть этот ваш собачий приют. Проводишь меня туда? Завтра!

– Я, наверное, не смогу, – сказала Ася, быстро поглядев в сторону. – Меня Лёша не пускает. Я сегодня хотела навестить Марфушу – просто навестить. А Лёшка… – Она умолкла, почувствовав, что голос выдаст подступившие слёзы.

– А что это значит – «не пускает»? – полюбопытствовал Болек. – Как это? У тебя ведь есть паспорт?

Ася подняла на искусителя испуганный взгляд. Головокружительное чувство, будто сейчас она может признаться во всех сомнениях своей жизни и разом всё изменить, захватило её.

– Ладно, речь ведь не об этом, – отвернувшись, сказала она.

– Я думаю, тут вот в чём дело, – мягко заговорил Болек. – Бывает, у одного из супругов есть некое твёрдое представление о партнёре, удобное ему. А все не подходящие под этот формат его качества он отсекает. Так бывает. Я понимаю, у тебя ведь нет выбора, – сочувственно прибавил он и, выдержав паузу, продолжил: – Ася, а можно тогда совсем маленькую просьбу? Раз уж за тебя решают, куда тебе идти, а куда нет, так хоть расскажи, как мне туда добраться!

Ася, раздосадованная, несчастная и розовая до ушей, нарисовала Болеку план – как в лесопарке найти закуток Полцарства. Тем временем в студию уже начали собираться ученики следующей группы. Ася торопливо отдала листок Болеку и, простившись с ним, подошла к окну – остудить цвет лица. Да что же это такое! Она и сказать-то ничего не сказала, а он уже знает это ужасное обстоятельство её жизни – что «за неё решают», а она и не пытается возразить!

На перекрёстке Болек обернулся и, отсалютовав Асе в окне, исчез в переулке. Он был доволен тем, как прошла их первая встреча. По мимике и жестам, по скользящим интонациям за прошедшие четверть часа он неплохо изучил свою младшую кузину. Это была тонкая, чуткая девочка, совсем не знающая себя, наивно пытающаяся втиснуть мятежный дух в добрую мещанскую жизнь. Она, конечно же, искала понимания – это неплохо. Плохо другое… Когда, слушая Асин рассказ, Болек понял, что Курт, говоря о своей упущенной радости, имел в виду Асю, ему на мгновение сделалось худо. Нет уж! Оставьте родственников в покое! Они нужны ему самому! В особенности этой весной, на которую он запланировал «поездку в детство».

Нежно иронизируя над собой, в неплохом настроении, Болек отправился поглядеть окрестные книжные – хорошо ли выставлены его труды – и опять остался доволен. Пока он бродил, от сотрудника издательства пришло письмо: график презентаций книги был свёрстан. Ну что же, он любит общаться со страждущими! Почему бы и нет?

Ближе к вечеру позвонила Софья и сообщила, что Саня на чай забежать никак не сумеет. Зато они с Асей и Серафимой – ждут! «Ну, вас-то я уже видел», – подумал Болек и, сославшись на утомление и акклиматизацию, поехал в гостиницу.

Войдя в номер, он придвинул кресло к окну и сел – полюбоваться бриллиантом Московского дома музыки. Набережная, слившись с водой в единый огненный поток, переживала неспящую столичную ночь. Болек подумал: всё же Москва – великолепный город. Если бы в нём можно было дышать без противогаза, он бы выбрал его для жизни.

С юности он подозревал, что на земле есть топкие места, где можно запросто провалиться в подсознание народа. Москва была одной из подобных воронок – ступил неверно, и за мгновение тебя всосало в иррациональную кашу истории. В «подкорке» Москвы воют метели, «мерседесы» носятся вперемежку с тройками, гуляют бунты, гремят салюты и нетрезвый Сергей Есенин читает стихи.