Ольга Покровская - Полцарства

Пашка слушал молча, с жадностью. Он обеими руками стиснул учебник и смотрел на Саню, не отводя глаз.

– Ты должен справиться – ради всех, кого бросили, кого обидели… – говорил Саня, краснея от нехватки подлинных слов. – Прости, я пафосно выражаюсь. Ну а как ещё сказать? Надо справиться, Паша!

Пашка отвернулся, потрогал нос Джерика, нет ли температуры, и снова взглянул на Саню.

– Ну а что я могу? Я вот учу, – сказал он.

– Учи, – кивнул Саня, коротко сжав ладонью Пашкино плечо. – Деду только потом позвони, не забудь! – И со стеснённым сердцем вышел.

Во дворе разжёг костерок – очень хотелось курить. Но огня толком не получилось – один дым. Весь лесной сор был пропитан сегодняшним ливнем. Подумав, что от Пашки вряд ли дождёшься звонка, Саня достал телефон и вызвал номер Ильи Георгиевича.

Старик выслушал вести о занятом биологией внуке рассеянно, без должной радости, на которую рассчитывал звонивший.

– Хорошо, хорошо, слава богу, – сказал он поспешно. Помолчал и прибавил: – А знаешь, Санечка, как-то всё же печёт грудь! Выпил даже нитроглицерину. Если не пройдёт, может, заедешь завтра со своим аппаратиком, снимешь кардиограмму?

– Илья Георгиевич, если печёт, надо вызвать «скорую», – сломленно проговорил Саня.

Старик примолк и, собравшись с духом, переменил тему:

– А я тут разобрал свои наброски, о педагогическом воздействии музыки. Ну, ты помнишь. Перечитал то, что на машинке набрано. И, знаешь, может быть, все вы правы: надо сесть да всерьёз заняться делом? И Паше будет пример! А то кто я для него? Домработница!

– Илья Георгиевич, конечно! Это совершенно правильно! – из последних сил отозвался Саня. – Вы простите меня, я так, на минутку звонил. Не могу сейчас говорить, мне тут ещё нужно…

Они пожелали друг другу спокойной ночи. Саня нажал «отбой», но разговор не закончился. Вместе с дымом игрушечного костра струились и проникали в сознание горькие стариковские мысли. Саня видел душой, будто сквозь стену, как Илья Георгиевич бесцельно обшаркивает свою кухню и комнату, как садится затем в пустоте и осознаёт: последний его берег – семейство Спасёновых – ушёл из-под ног. Внук не звонит. А больше никого и нет. Такая длинная была жизнь. Неужели не к кому прислониться? И, вдруг смирившись, вскакивает, поправляет на диванчике сползшее покрывало и суетливо оглядывается – где бы ещё раздобыть посильных дел унять тоску?

«Докурив» и накрыв костер жестянкой, Саня позвонил сестре – узнать, дома ли она.

– Всё в порядке, – ответила Ася. – Курт меня проводил, а теперь я гуляю с Чернушкой.

– Ася! Иди домой ради бога! Ночь на дворе! Завтра трудный день! – взмолился Саня.

– Нет, мы ещё заглянем к Болеку. У него, по крайней мере, нет аллергии на собак! – строптиво сказала Ася.

Саня не стал возражать. Пусть заглядывают куда хотят. У него больше не было сил на споры.

О ночлеге они договорились так. Пашка расположился на кушетке в Татьянином кабинете, возле Джерика, а Саня отправился ночевать в шахматный павильон.

В отсутствие хозяина Гурзуф бессовестно занял диванчик. Остальные спали на своих подстилках, по углам и под партами. Сломленный весом бессонных суток, Саня не нашёл духу спорить с вожаком. Он сел к столу, прилёг головой на руки и сразу выключился.

Бог знает, как это вышло, в какой момент сна он подчинился притяжению земли? Проснувшись в середине ночи, Саня обнаружил себя на полу, среди пахнущих дождём и шампунем шкур. Тимка, подобрав одинокую переднюю лапу, поделился с ним своей подстилкой, а Нора-эрделиха, почуяв, что Саня не спит, принялась вылизывать ему руку. В этом мареве тёплой шерсти, как пастух, заблудившийся в холодных горах вместе с отарой, он согрелся. Это было столь вопиющим юродством, никоим образом не возможным для «нормального» человека, что Саня ощутил совершенное успокоение и блаженство. Меньше, чем сейчас, уже нельзя было оказаться. Звёзд не было видно над их биваком – мешала крыша и жасминовый куст за окнами. И всё-таки Саня лежал под звёздами. Он понял, что не знает, за кого ему тревожиться в первую очередь, и перестал тревожиться, отдав всё на попечение этих невидимых звёзд.

А утром, толком ещё не разлепив веки, почувствовал особенный лад в пространстве. Гармоничный строй внутри и снаружи, на который мозг человека отзывается формулой «всё хорошо». Для Сани это состояние означало: он сделал, что мог, а дальше отпущенный на волю кораблик уже не в его власти. Приют Полцарства отплыл за прошедшую ночь на солидное расстояние от земли и прислал телеграмму – на непонятном ангельском языке, но счастливую.