Ольга Покровская - Полцарства

– Слушайте, хватит, я вас прошу! Ну куда мне столько, я лопну! – постарался замять опасную реплику Саня, но Софья уже решилась. Поставив перед братом тарелку, она взглянула с насмешкой на ручеёк браслета вокруг Асиного запястья и понеслась с горы.

– Потому что, моя наивная, это твой дорогой рыцарь сбил дядю Мишу! Пообедав накануне с бутылочкой. Если ты не в курсе, месяца три назад это была его нормальная практика – ни шагу на трезвую голову! Я была поблизости и, естественно, села за руль, а его выгнала в шею. Правда, ребят, вы меня простите, что порчу настроение. Но я тоже уже устала одна отдуваться. Так что да – вот такой он весёлый парень! И нечего, Саня, мне делать страшные глаза. Пусть она хотя бы понимает, с кем связывается! А то нацепила бабочки и рада!

Ася, посерев, как талый лёд, неподвижно смотрела на сестру.

– Ну что ты смотришь! Ещё в обморок давай упади! – сердито сказала Софья. – Выдавать я его не буду. Хотела Елене рассказать – но нет, не могу! – И, с отчаянием махнув рукой, вышла из кухни.

– Саня! Что же это! – тихо сказала Ася, но брат уже выскочил из-за стола и помчался утешать Софью.

– Ну, сказала – и молодец! Ну что ты плачешь-то! Соня! Ты же у нас ангел могучий!.. – летел из комнаты его встревоженный голос.

Четверть часа спустя Саня умчался на вокзал – успеть на экспресс до Калуги. Котлетки остыли. Ася накормила Чернушку и вышла с ней на тёмный двор. Между домами у бойлерной сохранился небольшой угол земли, где выгуливали собак.

Кружа по пятачку, Ася старалась думать только о Чернушке, о том, хорошо ли ей и что ещё можно устроить для её спокойствия и уюта, но мысли сами сворачивали с дороги. «Вот тебе и Софья! Вот тебе и Курт!» – крутилось в голове. Она думала о Курте безо всякого негодования, только с жалостью к брату по слабой, погрязшей в болоте душе. Ася решила ничего не говорить ему и, главное, не позволять себе презрения, потому что разве сама она лучше? Просто до сих пор ей больше везло, берёг Ангел-хранитель, который теперь, уж конечно, не может пробиться к ней через кольцо зла.

Дома, вспомнив о брошенных на столике иерусалимских свечах, она взяла их и потрогала фитили – тридцать три ниточки. Папа говорил – не развязывать, поджигать целиком. Опустилась на колени перед иконой, углом стоящей на полках с книгами. Взлетающий к Богородице взгляд по дороге зацепил свадебную фотографию (Лёшка с гордостью приобнимает невесту) и ещё мельком – снятую с запястья горстку серебра с бирюзой. Всё это единым кружевом взлетело к иконе. О чём просить? Какой принести обет?

Пока фитильки тлели и разгорались, Ася выключила лампу и осталась в темноте один на один с набирающим силу огнём. Язык пламени высотой с выпрямленную ладонь закачался в руке, и таким же пламенем Асю охватил страх. Пылающий сноп напрямую связал её с той силой, перед которой не врут. Умирают, но держат слово.

Ася ничего не пообещала и даже ни о чём не попросила – просто онемела перед огнём. Может, продлись ещё немного вечность, факел сгорел бы до основания, но что-то вторглось и разрушило сон – в дверь заскреблась Чернушка. Ася сжала фитили пальцами. Пламя поддалось не сразу, а поддавшись, обратилось в густой витиеватый дым.

Без сил она опустилась на кровать и с удивлением – как воздушный десантник, которого ветром сдуло на чужой берег, – поглядела сквозь рассеивающийся туман. Всё стало ясно: вот Пашка, который на днях завалит экзамены и пойдёт в армию. Вот жалкий Курт, которого спасла героическая Софья. Вот Саня, который вечно ничего не успевает, но сам факт его жизни – утешение для всех. А вот и она, Ася, увидела зло и бросила на войну сердце. Тогда как надо было сражаться холодной головой, а сердце сохранить для любви. Но теперь что говорить! От сердца осталась рубленая котлетка с осколками.

Ася помотала головой – вытряхнуть дикий образ и поспешно заняла ум списком дел. Собраться на завтра – всё, что нужно для ярмарки. К Соне подойти и обнять, пусть даже и оттолкнёт. А главное – поставить будильник, чтобы ночью позвонить узнать – добрался ли Саня в Калугу и как там его встретили.

Ничего этого Ася не сделала. Тяжко вздохнув, пошла на кухню, мазнула на сухарик малинового варенья из маминой банки и, вкушая, забылась.

Когда затем она возвратилась в спальню, Чернушка, скромно расположившись на подстилке, догрызала украденные со стола иерусалимские свечи.

Следующим утром Саня вернулся в Москву. Подремать в электричке не удалось. Мешала раздражённая память, без конца крутившая сцену ночного свидания. Он подошёл к дому Марусиной матери около трёх ночи. Это был обычный деревянный сельский дом, палисадник с вишнями, калитка отперта. В светлом окне Саня увидел ещё не улёгшееся застолье. За разворошённым столом с остатками еды и опустевшей бутылкой сидели трое: Маруся, её полная мать с выбившимися из пучка волосами и крепкий сельскохозяйственного вида мужчина. Саня не помнил, чтобы видел его на свадьбе. Отчего-то ему подумалось, что это мог быть Леночкин отец. Маруся говорила, тот жил по соседству, вместе учились в школе. Если бы всё вдруг вернулось на круги своя – как будто и не бывало этих двух лет – вот было бы счастье! – подумал он порывом и, взойдя на крыльцо, решительно постучал.