Ким Корсак - Предел погружения

Лодка вздрагивает, за стенкой грохочет. Кочетов бросает взгляд на монитор и поднимается с кресла. Теперь видно, как липнут ко лбу тёмные волосы, как скулы темнеют малиновыми пятнышками. Кочетов улыбается, рука, сжимающая рукоять «Каштана», не дрожит.

– Товарищи подводники! Поздравляю всех нас с успешным окончанием стрельб. Благодарю экипаж за высокий профессионализм и слаженную работу.

Саша оглядывается, куда бы сесть: ноги сейчас растекутся, как желе. На какой пульт вообще нельзя опираться, а на какой – нельзя, но ничего страшного?

Кочетов, кажется, хочет сказать что-то ещё, снова тянется к «Каштану», а может, Саше только кажется. Прежде, чем он успевает поднять руку, грохот раздаётся совсем близко – выбивая пол из-под ног.

– Первый отсек осмотрен, замечаний нет!

Конечно. Он чувствовал – рвануло ближе к корме. В носовых отсеках всё в порядке.

Будь это и впрямь взрыв торпеды или отделившейся части ракеты, они легко могли получить пробоину или начался бы пожар масштабнее того, что пришлось неделю назад тушить в пятом отсеке. И всплыть так легко не удалось бы. Вряд ли, вряд ли… но всё может быть…

– Восьмой отсек осмотрен, замечаний нет!

Не торпеда. Хорошо.

Самому бы к ракетам, осмотреть хорошенько, убедиться. Но его место в центральном, так велит устав, и с этим ничего не поделаешь.

– Ракетчики, ну что вы медлите, черепашьи дети, – бормочет под нос старпом. Пальцы теребят рукав робы.

– Спокойно, Палыч, спокойно, – негромко произносит Кочетов, и почти в унисон с ним два голоса выпаливают:

– Ракетные шахты проверены, замечаний нет!

– Нашёл, тащ командир! Холодильная установка. Баллон с фреоном рванул.

Кочетов чувствует, как старпом беззвучно выдыхает.

– Повреждения?

– Трюм, конечно, разворотило, – медленно произносит Караян – осматривается, видимо. Приглушённо, сквозь ладонь, заткнувшую динамик, доносится:

– Ребят, течёт где-нибудь? Что там, лужа?

И снова громко, дробно:

– Целостность прочного корпуса не нарушена. Но установка не может работать, на ремонт уйдёт дня три.

– Двадцать четыре часа, – приказывает Кочетов, и командир дивизиона живучести равнодушно отзывается:

– Есть двадцать четыре часа. Разрешите приступать?

– Товарищ командир! – новый голос вклинивается, вибрирует. – Третий отсек осмотрен, в медчасти обнаружен начальник медицинской службы корабля. Лежит на полу неподвижно, под затылком лужа крови.

Блядь. Этого ещё не хватало.

– Фельдшера – в медчасть, – пересохшую гортань колет. Старпом прижимается спиной к пульту, давая кому-то пройти. – Живой хоть? Пульс проверяли?

– Я не могу понять, тащ командир, – в голосе явно слышится растерянность. Кочетов морщится:

– Иду к вам.

Дёргается к выходу, вспоминает про рванувшую установку и вновь тянется к «Каштану»:

– Приступить к ремонту холодильной установки.

– Есть приступить к ремонту холодильной установки, – репетует Караян, у него там что-то уже вовсю гремит.

– Палыч, – Кочетов поворачивается к старпому, готовому сорваться с места следом за ним, – центральный на тебе.

– Есть, – он послушно наклоняет голову.

Кочетов мчится в третий.

Если они потеряли члена команды, офицера, врача… потеряли Гришу Агеева, собранного, злого на язык, спокойного… даже не из-за ракет, блядь, из-за пустяковой аварии! Жены у него нет…. есть мать, звонить ей, она не будет верить, ни за что не будет верить… потом протокол, следствие, военный суд… Господи боже ты мой, пусть он будет жив, сука, только бы жив. Хуй с ним, с судом, но, Гриша, как же так?

Лужи крови он не увидел. Неподвижного тела на полу – тоже: Агеев лежал на койке и тихо стонал, пока фельдшер проворно бинтовал разбитую голову, а журналист стоял над ним с пузырьком. Резко пахло нашатырём.

– Гриша, слышишь, видишь меня? – журналист отставил пузырёк на стол, снова наклонился. – Сколько пальцев я показываю?

– Один, – глухо произнёс корабельный врач. – Средний. Перестань, а то я его тебе…

– Тихо-тихо, – Вершинин опустил руку. – Что случилось? Ты упал? Ударился?

– Ещё бы тут не упасть, когда пол под ногами прыгает, – Агеев поморщился. – Подошёл к шкафчику достать шприцы – и меня как кинет назад, на стенку. Как ударился, не помню… просто выключилось всё. Ооой, голова, – он потянул руку ко лбу, но Вершинин настойчиво отвёл её.

– Не нужно прикасаться к ране. Как болит?

– Как, как – сильно! Как будто шуруп ввинчивают.

Он закрыл глаза, тут же вновь тревожно распахнул их.