Алла Боссарт - Холера [сборник]

Вошли в коридор, дохнувший страшным запахом залитого хлоркой пристанционного сортира. Кузя воскликнул:

– Ну и амбре у вас тут, друзья! Как вы живете!

– Нормално. Какая палата, пожалуйста?

– Принюхались? Ладно. – Кузя достал из кармана блокнотик, важно полистал. – Больной Чибис. Аномальное развитие холеры Бенгал.

– Аномалное? – Литовец подергал себя за ус. – Болного знаю. Аномалности не наблюдал.

– Плохо, коллега. А вот ваш шеф наблюдал. Куда идти?

Заведующий довел Кузю до палаты, пропустил вперед:

– Я вам нужен, пожалуйста?

– Как угодно, – отрывисто отвечал Кузя, всем своим видом подчеркивая, что в помощниках не нуждается.

– Очень хорошо. – Кястас склонил из поднебесья голову. – Тогда я, пожалуйста, занимаюсь своей работой.

– Валяйте, коллега, – с насмешливой улыбкой поклонился и Кузя. – Это прекрасно, когда есть чем заняться.

Все складывалось гениально. Кузя молился, чтоб суровый опер Буркин, зачем бы он ни пришел, задержал Касторского подольше.

Палатная вонь едва не сбила Кузю с ног. Чибис, узнав дружка, упал лицом в подушку, чтоб не заорать. Но тот, нахмурившись, надменно огляделся и спросил самым строгим тоном, на какой был способен:

– Кто у нас, – он заглянул в блокнотик, – больной Чибис? Лежите, лежите, голубчик. Добрый день. Будем знакомы. Я профессор Кузнецов, Владимир Иванович. Да-а… Действительно, крайняя степень истощения… Как себя чувствуем, голубчик? Будьте добры, молодой человек, – Кузя с любопытством посмотрел на Энгельса, очень похоже описанного Толяном, – дайте-ка мне стул.

Он тыкал Толику под ребра, мял живот, своей любимой ручкой-фонариком светил в глаза, оттягивал веки…

– Ну что ж, голубчик, весьма плачевно. Склеры бледные, язык обложен, живот вздутый… Запоры? Плохо. Не нравитесь вы мне, Анатолий Игнатьевич. Ваш доктор прав. Имеет смысл перевести вас к нам в клинику… Там и уход получше, и питание, и медикаментозное лечение. Собирайтесь, голубчик.

– Что? – Толик смотрел на Кузю как на бога. – Прямо сейчас?

– А чего ж тянуть? У вас, голубчик, дистрофия и, возможно, непроходимость кишечника. Рвоты, обмороков не было? Будут. Запоры при холере, дружок, симптом очень неблагоприятный… Боюсь, потребуется операция…

Кузя еще минут пять нес такую же ахинею, к которой внимательно прислушивалась вся палата, по-новому взглянувшая на доходягу Чибиса. Похоже, Холера дотягивал последние денечки.

Пока Толик стремительно одевался и упихивал в рюкзачок жалкий скарб, Кузя лихорадочно соображал, как же им выйти из запертого отделения, чтоб не объясняться по возможности с громилой-литовцем.

– Ну, будь, Толян, – подошел Безухий. – Прости, если что…

– Пока, Стечкин… – Энгельс чуть не плакал. – Звони… Правильный ты мужик…

– Счастливо, братцы! – Чибис сиял. На умирающего он был похож не больше, чем Кястас Лапонис на Дюймовочку.

В этот миг дверь открылась, и великан объявил с порога:

– Болной Энгелс, к главному врачу!

Сева кубарем слетел на пол и полез под кровать.

– Вы куда, болной? – удивился Кястас.

– За чемоданом, – прокряхтел из-под кровати Энгельс. – Вещи собрать.

– Вы пакуете ваш багаж, чтобы выходить из палаты? Всегда?

– Так мне же с вещами, разве нет?

– Сожалею, болной. Главный врач не говорил багаж. Вас ожидают на беседу. А вы, профессор, заканчивали вашу консултацию? Давайте я вывожу вас вместе с болным Энгелс. А вы куда, болной Чибис? Вас никто не пригласил.

– Больной Чибис должен пройти со мной к коллеге Касторскому. Дело не терпит отлагательств.

– Главный врач не ставил меня на известность относително болной Чибис. Он не намеревался…

– А я намереваюсь! Я оформляю перевод больного Чибиса в клинику, соответствующую его состоянию! И ставлю вас в известность! Вы здесь все прямо одичали!

– Не надо кричать на меня, профессор. Я не одичал. Я знаю, что значит «одичал». Когда русские брали Лиетуву…

Разгневанный Кястас, грохоча «гранкой», отпер Сезам и, отбросив обалдевшего охранника, зашагал по направлению к административному флигелю. Кузя, Энгельс и Чибис, вылитая свита Воланда, летели за ним.

…Касторский честно рассказал Буркину, что убитая Раиса Энгельс накануне своей трагической гибели была у него и ходатайствовала о выписке своего брата, в чем он, Касторский, согласно положению о карантине в лечебных учреждениях, ей отказал. Насколько ему известно, Всеволод Энгельс часто общался с убитой по сотовому телефону, мобильную связь карантин не запрещает. Он, Касторский, не исключает, что, бывая в больнице с инспекцией (дважды за последний квартал), убитая общалась с братом лично. Карантин установлен пятнадцать дней тому назад, и до этого контакты с больными были хотя и нежелательны, но допустимы. Больше он, Касторский, по данному делу ничего добавить не может. Поговорить с Энгельсом Всеволодом? Под личную ответственность товарища Буркина. Контакты с больными во время карантина, будем говорить, чреваты распространением инфекции. В отделение пустить товарища Буркина он, Касторский, не может категорически, но пригласить Энгельса сюда, так и быть, готов.