Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Так конец пришел отряду вместе с есаулом Бочкиным. Погрузили их на ту же «Свирь» и отправили во Владивосток разбираться. Партизанский командир Чубатов приказал Евсея под стражей не держать, учитывая его сознательность. В тот же день сбежал он и подался к югу — на охотские золотые промыслы. Думал разжиться там золотишком, а потом о доле своей сиротской, судьбе горемычной мерекать.

Возле самого Охотска остановил его вооруженный наряд. Шинельки новые заморского образца, винтовки чудные. «Кто такой? По каким статьям продвигаешься?» — «Я такой-то такой! Бывший десятский сотни их благородия есаула Бочкина! А вы не Пеплова генерала орлы будете?» — «Точно так. Сейчас мы тебя пред его взором представим. Только именуй его «брат» и никак иначе, не то лапши из спины нарежет. У нас, понимаешь ты, еловая голова, республика свободы и братства вроде как наклевывается…»

Обрадовался Евсей Сисякин — дело знакомое. В республиках он зубы съел, тут его на козе не объедешь. Ему манифест написать — плюнуть и утереться, во как! Веди меня, братва, к Пеплову! Чего мы — генералов не видали? Да я собственноручно одного… Вовремя прикусил язык Евсей, не то глядеться бы ему в дырку сквозь собственный лоб. Но в холодной ночку-таки провести пришлось, что да, то да, и не одну… Потому как он, ученный боевым опытом, во время реквизиции имущества несознательного населения десяток белок да соболюшку в мешке утаил на черный день. А Пеплов порядок и закон уважал. Он и в расход не сразу пускал, а сначала бумагу писал и вслух себе зачитывал — каждое утро после моциону.

В холодной и закралась к Евсею серьезная дума о судьбине. Сидит, горюет: эх, жисть-жестянка, пропадает христианин ни за понюшку табаку, за паршивую шкурку. В другом углу прикорнул сосед — из приисковых рабочих, раньше в совдепе состоял, его и повязали. Тому в силу полной ясности перспективы на душе легко — все одно поутру в Кладбищенский уезд, в Замогильную волость отправляться. Оба это знают. А Евсею каково в безвестности мучиться? Тут он и смекни: может, помочь, придавить маленько? И тем доверие господина генерала Пеплова возвернуть?

Начал красться Евсей — на цыпочки ступает, смотрит во все глаза. Сам уж носом заскворчал, глаза вытирает — жалко ведь душу человеческую в царство небесное отпускать, а иначе нельзя, ей там спокойнее будет. Тут рабочий голову и подними. Сторожко спал, сволочь.

— Чего тебе? — спрашивает.

Ловко вывернулся Евсей, ответ быстро придумал:

— Да спросить я. Чего делать-то дальше думаешь?

Вздохнул рабочий, почесал грудь волосатую.

— Коль жив останусь — дождусь наших, всю эту свору блошиную к ногтю. Слышал, Владивосток опять красные заняли? Обязательно сюда батальон снарядят эксплуататоров добивать. Вот тогда и поглядим…

— Скоро ли батальон прибудет? Сколько пулеметов? Да придана ли артиллерия? — насторожился Евсей, и забурчала, застучала, завизжала в нем знобким голоском едкая мыслишка. — Я почему спрашиваю — сам от ксплутаторов пострадамши. Вся и вина, что правду сказать не боюсь супротив кровопивцев! Хоть в лес беги…

Усмехнулся рабочий. Обвел взглядом стены и низкий потолок, потрогал разбитые зубы во рту. Головой качнул:

— Не сбежишь отселе…

— А и неправда ваша, — встрепенулся Евсей. — Вон в углу на потолок лаз имеется. Оттуда на крышу — и был таков! Да меня запомните, может, добром когда отплатите.

Лаз точно был — сквозь него подымались под крышу юколу развешивать. А как определили сарайчик арестованных содержать, завалили дыру корьем да плавником. Туземец — он послушный, без спросу на потолок не полезет. Вскочил рабочий, потыкал вверх кулачищем — легко корье в стороны разошлось. Обернулся он к Евсею, горящим взглядом свербит:

— А караульный?

— Дрыхнет без задних ног, — поясняет Евсей. — Такой у них, ксплутаторов, порядок — насосутся кровушки из нас, туземных народов, и спать. Так что смело прыгайте, и с богом. Только уж будьте любезны — хрясните меня по мордасам, ежели вас не затруднит. А фамилие мое Сисякин.

— Это мы с огромным удовольствием, — отвечает рабочий. — Нас упрашивать не надо…

…Очнулся Сисякин — ветерок его обдувает, солнышко сверху пригревает, лежит он на проталине возле сарайчика. Ну, конечно, подрыгался натурально, покричал: «Держи! Он сбежать норовит!» Как народ собрался, успокоился маленько, спрашивает:

— Я его не сильно помял, узника то есть? Ишь, сбежать надумал! У нас, брат, строго…

Посмеялись ребята, разошлись. Кто похмеляться, кто к сестрам милосердия в лазарет — их с собою специально из Харбина привезли. Делов-то — рабочий сбежал. Да завтра с приисков кухтуйских троих на место его приволочем — отборных, один к одному!