Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

— Не балуй, — раздался за пологом молодой звенящий голос. — Отпусти девушку!

На бородача глядел черный в светлом железном ободке кружок — дуло нагана застыло в воздухе неподвижно, наверно, крепкая рука сжимала его рукоять.

Косясь на пограничника, бородач отодвинулся за очаг. Карие, с едва заметной косинкой глаза пограничника глядели спокойно. Короткие черные волосы не скрывали гладкий, еще не изборожденный морщинами лоб. Лишь рваный шрам на острой скуле да твердо сжатые полопавшиеся от мороза губы словно предупреждали: с огнем шут-куешь, товарищ.

— Да я ж шутейно! Об чувствах покалякать хотел, ей-богу! А он сразу за наган. А кабы пальнул?

— Тогда бы точно в лоб. Стрелять я обучен.

Коля ободряюще улыбнулся девушке, сжавшейся под ветхой меховщиной, протертой до голой кожи. Кивнул на место по эту сторону очага. Она отрицательно качнула головой.

Ветки в камельке совсем прогорели, стало темно. Коля теперь дремал вполглаза, слушал вполуха. Спрятавшись за бесчувственное тело старика, не дыша лежал бородач. Он поклялся не сомкнуть глаз и отомстить за обиду, но тут же провалился в беспокойное забытье — стонал и скрипел зубами. Как мышка приткнулась в уголке Солкондор. И лишь старик спал счастливо и беззаботно. Ему снилось большое оленье стадо, которое росло и становилось еще многочисленнее, сколько ни воровали из него телят на еду голодные пастухи.

Человеком совестливым был Евсей Сисякин. Когда приходилось пускать в расход одного-двух краснюков, всегда он налагал на себя большое крестное знамение. А если выпадало то на пятницу — весь день не кушал скоромное. Сию деликатность заметил он за собой, еще будучи в отряде господина Бочкина, с которым приплыл на «Свири» из Владивостока. Бывало, разрядит по назначению обойму верной «драгунки» и слезу пустит, не сдержится. Товарищи успокаивают: «Брось ты за-ради христа убиваться, это ж враги царя и отечества!» Сожмет зубы Евсей, скажет себе: «Надо, брат, ничего тут не попишешь, линия твоя такая!» — и далее шагает с новой обоймой.

Через всю Сибирь прошагал, на Амур-реке задержался — недолго, пока сволочи япошки пятки не показали — и к северным землям. Эх, кабы не стервы желтопятые… Ведь как Спасск в оборону взяли, ягодка-малина, а не укрепрайон. Бронепоезда тебе, артдивизион пожалуйста, заслоны повсюду, в землю по самые уши вкопались — знай стреляй от души! Нет, не пошло. Офицеры глазом за кордон косят — в карманах-то бренчит золотишко, что у красных в Казани отбили. Пока по Сибири отступали, кто из бар — с купчишками дружбу свели; купчики им — портмоне, офицера им — защиту. Евсей знает, сам в карауле у магазина купца Чурина стоял. А всего навар получил — смирновской водки штоф да китайки штуку. Знал бы, что через море с голым задом к туземцам драпать доведется, он бы не опростоволосился.

У туземцев их снова потрепали. Да не просто потрепали — начисто вырубили. Кто виноват? Офицера, боле некому. Рядовой солдат что — ему приказали стрелять в большевиков или сочувствующих, он и палит с чистой совестью. А как иначе. Скотобоенку у отца в семнадцатом отняли, лавку вместе с лабазами в дым пустили — чего б не палить в них, голодранцев?

Нет, сначала все обстояло хорошо. Высадился отряд на берегу моря Охотского в поселении Ола. Конечно, совдеп в расход пустили без разговоров, как полагается. Кто по ошибке с ними увязался — тех сперва допросили, привезенный на судне батюшка им крест целовать поднес, потом уж и этих… В Оле расположили сотню на гарнизон, а сам господин есаул двинул морем в Гижигу. Евсею приказано было с гарнизоном находиться, он и видел собственными глазами дальнейшее озорство. Умный хозяин как делает: попужает народишко маленько для острастки, потом выдаст сухарей, чтоб с голоду не перемерли, и складывай себе в амбары хошь масло, хошь убоину, а по здешним землям — рыбу с пушниной. Так нет, понадобилось господину Трюхину самостийную управу объявить. Пил-пил самогон, а через неделю-другую созвал всех, кто на ногах держался, и кричит: «Желаю манифест народу объявить! Кто в грамоте силен — пиши!» Судили-рядили офицера, кому писать, — назначили Евсейку, как он из торгового сословия народу простому свой.

Корябал пером Евсей и головой крутил — незаметно, чтоб господам обиду не учинить. И свобода там на всякие слова, и музыкам в приходских школах обучать, и черт его батьку разберет чего. Писал Евсей — бумага все стерпит, — уморился, разложил на листках харчишек перекусить. Конечно, перво-наперво провозгласил заздравную господину Трюхину, чтоб не хворал. Офицера романсу спели, потом «Боже, царя храни» и отправились скопом на село «агитацию проводить» — баб, значит, гонять. В Оле не только туземцы обитали, но и русские из казацкого сословия. Ну, ежели чей муж кочевряжиться начинал, его сей момент в расход как красную заразу. А тут пароходом есаул Бочкин возвращается с полусотней — остальных в Гижиге гарнизоном расположил — и тоже с манифестом, тоже объявить приказывает. «Не желаю! — кричит Трюхин. — Я чином выше, мой манифест наибольший!» Отвечает ему есаул, не моргнув глазом, — правду сказать, крепкий духом был человек: «Хоть ты и генерал, а морда у тебя свинячья. Вяжи его ребята, и на шомпола!» Тут, конечно, стрельба случилась, душ эдак осьмнадцать отправились на небеса господа славить. Аккурат на святого Фалалея-огуречника вышло, господин Трюхин еще пошутить изволил — дескать, Фалалей-то Фалалей, а ты патронов не жалей!