Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Бои продолжались еще шесть дней. Северный и Южный отряды с конницей Милонова не давали Колесникову закрепиться ни в одном населенном пункте, гнали его на юг, в голую снежную степь. Красные отряды соединились теперь у хутора Оробинского, действовали объединенными силами, мощно и решительно. Колесников отступал, побросав орудия, лишившись значительной части конницы, испытывая большую потребность в боеприпасах. В боях были убиты Руденко, Яков Лозовников, пропал куда-то Марко́ Гончаров — пулеметная его команда разбежалась в полном составе. Из штабных оставался с Колесниковым только Митрофан Безручко да верный телохранитель Кондрат Опрышко. Командиры — полковые, эскадронные, взводные — менялись иной раз по два на день: одних убивали, другие сбегали.

— Сволочи! Шкуры! Предатели! Мы же за вас воюем! — неистовствовал, белея от злобы, Колесников, а Безручко помалкивал, торопил: «На юг, Иван, к Богучару. Там Варавва, Стрешнев. Эти помогут, эти выручат…»

Четвертого декабря у Твердохлебовки, а потом и у Лофицкой объединенные банды Колесникова, Стрешнева и Вараввы были разбиты. Колесников, прихватив с собою Безручко и два сильно потрепанных эскадрона, бежал в сторону Кантемировки. По пути были Писаревка, Талы — там, говорил Конотопцев, ждут, там помогут надежные люди…

Ночью, в один из переходов, Колесникова нашел Моргун. Молчком подъехал откуда-то из ночи, буркнул невнятное, похожее на приветствие. При ярком свете луны конь его, судя по всему, проскакавший немало верст, блестел заиндевевшей шерстью, устало фыркал. Моргун подал Колесникову какую-то бумагу.

При свете спичек тот прочитал:

«Алексеевского и Мордовцева губкомпарт отзывает в Воронеж на пленум. Разгром повстанцев считается законченным».

— Не спеши, чека, не хорони, — процедил Колесников сквозь зубы и сунул бумажку в карман шинели. — Сашка! Конотопцев! — крикнул он в белесую темноту перед собою, в качающееся, фыркающее скопище конских голов и человеческих фигур.

— Тут я! — отозвался Конотопцев и подъехал, поправляя на забинтованной голове малахай. Вытянул шею. — Чего?

— Пошукай, Конотопцев, чеку. Где-то они тут, поблизости. Может, и побалакаем напоследок.

— Пошукаю, — пообещал Сашка. — У самого такая мысля была, Иван Сергеевич.

С началом боев Колесников оставил молодую свою «жинку», Соболеву, под присмотром Стругова и деда Зуды. Фильке сказал прямо: «Утекет — башку срублю, поняв?» Стругов судорожно кивнул, даже шею зачем-то потер, заверил, мол, не волнуйся, командир, никуда твоя полюбовница не денется. Сетрякову Колесников буркнул на ходу: «Помогай тут Филимону», не стал больше задерживаться возле старика, вообще не глянул на него. Дед Зуда тоже мотнул головой, вытянулся, как умел, — слушаюсь, будет исполнено, Иван Сергеевич, но в эту минуту уже знал, что стараться особо не будет. Предстоящие бои с красными, насколько он понял из крикливых разговоров штабных, ожидаются серьезные, крови будет много. Кровь лилась и без того: штабные и рядовые из полков вошли во вкус, зверели — жестокость проявлялась на каждом шагу. Потрясла деда Зуду казнь чекиста, Павла. Задним числом Сетряков ругал себя, что не предупредил парня, не рассказал ему правду. Говорил Павел хорошие, верные слова о Советской власти, и с ним, Сетряковым, вел себя как равный, не то что эти, штабные: чуть что — в зубы, в матюки. Многие из них, штабных, в сыновья ему годятся, и воевал он побольше каждого, а, поди ж ты, вроде шута из него сделали, как бы и не человек он. Даже Стругов с Опрышкой и те ни во что его не ставят.

Дед Зуда, сгорбившись у печурки в пристрое, задумчиво и грустно смотрел на огонь, вспоминал свою поездку по тылам красных — много все ж таки полезного привез он тогда Сашке Конотопцеву. И про Северный и Южный отряды красных узнал, и про конницу, которую ждали из-под Ростова, даже бронепоезд на путях видел. Сашка удивлялся, хлопал Сетрякова по плечам, хвалил — вот это дед! Жаль, орденов у них пока в дивизии нету, а то бы нацепил. Зуда улыбался радостно и счастливо — начальство хвалит, как же! — совсем по-мальчишески блестели у него глаза, и хотелось Сашку простить за обычное его хамство.

Но, оставшись один, Сетряков вспомнил и другое: пусть и голодную, но спокойную, уверенную жизнь в той же Гороховке, Ольховатке, Россоши. Народ везде отзывался о Советской власти хорошо, ругал соседей своих, калитвянских кулаков, сдуру или по злобе затеявших братоубийственную бойню, — мало им, что ли, гражданской и других войн! Народ наконец забрал власть в свои руки, строит новую, справедливую жизнь, и чего, спрашивается, этим хохлам надо? Дед Зуда внимательно слушал своих собеседников, ни с кем особо не спорил, говорил, что по старости лет участия в том «не приймае», его дело теперь лежать на печи да тараканов гонять, и на него махали рукой: правда что!.. Но сам с собою он толковал, спорил: в банду как-никак пошел по доброй воле, поверил россказням Безручко да тех же кулаков: Назарова, Кунахова, лавочника… Теперь, кажись, все оборачивается по-иному. Штабные бросили его со Струговым и Лидой, вообще Новую Мельницу, в полчаса, ускакали под Евстратовку — шли с той стороны большие силы красных. Одолеют ли калитвяне эти части, нет ли — никто не знал, а он, Сетряков, был уверен, что не одолеют.