Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Колесников усмехнулся своим мыслям — какой там Воронеж! Все еще в Калитве топчутся, ни одного уезда взять не смогли, хоть и наскакивали на те же Калач, Бобров, Россошь…

Колесникова эти мысли и собственная неустойчивость разозлили. Он стиснул зубы, ехал некоторое время пустой, без дум, даже рукой на себя махнул — а, скорей бы все это кончалось! Вон, Гришка Назаров… В следующее мгновение передернул обвисшими плечами, ощетинился: ну нет, Иван Сергеевич, шалишь! На тот свет он еще успеет, а этого уже больше не будет. А посмотри, он какой: снег белый, небушко голубое, чистое, лошадь под ним живая, горячая, воздух свежий так и льется в грудь, распирает ее радостью, токами жизни. И чего бы ему не радоваться, чего хандру на себя напустил? Ведь разбил он красных и в тот раз, две недели назад, и теперь, под Криничной. Сейчас двинут они с Пархатым на Старую Калитву, выкинут оттуда красных, Белозерова и Качко… Бог ты мой, подумать только: в его родном доме хозяйничают эти безграмотные лапотники!.. «Убивать. Убивать! — скрипнул Колесников зубами. — Никого не жалеть, никому ничего не прощать. Ни своим, ни красным!..» Безручко прав: хлопцев много по деревням, взамен убитых и раненых они поставят под ружье новые тысячи, и пусть эти, новые, убивают красных, друг друга, лишь бы он сам жил подольше. Страшно остаться трупом, бездыханным бревном на снежном таком поле, ничего не видеть и не слышать, не чувствовать, страшно даже подумать о смерти, о том, что не станет на земле его, Ивана Колесникова, что не он, а кто-то другой будет сидеть на этом вот хорошем и послушном коне, дышать, есть, пить, разговаривать, играть на гармошке… Колесников вспомнил взгляд чекиста, которому приказал отрубить ноги и бросить умирающего в снег, отчетливо представил его последние минуты… «Жи-и-ить… Жи-ить!» — застонал он в нечеловеческом, животном страхе, затопившем все его существо до краев, помутившем разум. Он покачивался в седле, хватал руками воздух, словно искал в нем последнюю, такую ненадежную опору…

Безручко встревоженно окликнул его:

— Ты чего это, Иван Сергев? Захворав?

Колесников какое-то время не слышал и не понимал его. Открыл глаза, дико, затравленно смотрел вокруг, тщетно стараясь унять дрожь в лице — сами собою клацали, били дробь зубы.

— Да так я, так… — выдавил он наконец, и осипший его голос был скорее похож на отрывистый собачий лай. — Живот, мабуть, прихватило… В голове шось потемнело…

— М-да-а… — не поверив, неопределенно протянул Безручко и зычно крикнул начальнику штаба: — Дай-ка фляжку, Иван Михайлович! Шо ты присосався до нее, як телок… — и сам припал к алюминиевому горлышку…

Колесникова между тем настигали три эскадрона фронтовой кавалерийской бригады под командованием Милонова. Бригада прибыла наконец на станцию Евстратовка, эшелон еще разгружался, а эти три эскадрона, выгрузившиеся первыми, бросились за бандами в погоню.

— Орудия поворачивай, собаки! — заорал Колесников, быстро оценив ситуацию. — Руденко, мать твою разэтак!.. Шо зенки вылупил? Командуй, ну! Или язык в задницу утянуло? По коннице, залпами! Сбивай их с лошадей, поняв?.. И пусть хоть один с поля побежит — зарублю! А тебя — первого! Ну!

Колесников, мечущийся среди своего растерянного войска на храпящем, вскидывающем передние ноги коне, орал до хрипоты, до пены на губах. Он понимал, знал по опыту, что конницу красных надо смять, встретить ее дружным огнем, иначе… Он не щадил сейчас ни себя, ни коня, ни подчиненных — смертным холодом дохнуло вдруг с заснеженного этого, искрящегося солнцем поля. Но почему разведка не предупредила их о настигавшей коннице красных? Где эта лисья морда, Сашка Конотопцев?! Почему не обнаружил красных загодя?

— Где Конотопцев? — орал Колесников на Нутрякова. — Куда он, собака, делся?

— Хлопцы говорят, что ранило его, ускакал в Калитву вон по той лощине. — Нутряков, привстав на стременах, тянул руку.

— «Ранило!.. Ускакал!» Кто разрешил?! — Глаза у Колесникова лезли из орбит. — Бери сам его взвод, погляди, не обходят ли нас красные справа! Чего стоишь, пьяная харя!

Нутряков оскорбленно дернулся лицом.

— Попрошу без зверств, Иван Сергеевич! Я офицер и не позволю такого хамского обращения…

— Убью-у-у! — завыл Колесников, выхватывая клинок, замахиваясь им над головой начальника штаба. — Делай, что сказано!

Нутряков, люто блеснув глазами, ускакал.

Колесников, кинув клинок в ножны, осмотрелся. Войско его приняло более или менее боевой вид: впереди рассыпались на снегу, залегли цепи, повернули жерлами на конницу пушки, справа топтался эскадрон Позднякова — тот все тянул, не решаясь почему-то броситься вперед. «Поздняко-о-ов! — зычно закричал Колесников. — Долго будешь людей морозить?» Тот помотал головой — сейчас, мол, сейчас, отдал команду, и конница вяло поскакала навстречу красным.