Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Стругов вышел вслед за Марко́м; Зуда слышал, как они тихо переговаривались возле сарая, где стояли кони, спорили о чем-то. Потом Гончаров уехал в ночь…

Под самое утро Сетряков осторожно, на цыпочках, прокрался в дом. Филька спал, храпел беззаботно, пьяно. В передней все было разбросано, на полу разлита то ли вода, то ли еще что; у кровати Стругова валялся обрез, и дед Зуда поднял его, сунул за печь, в тряпье — пускай этот дурак поищет.

Лида, бедняга, видно, и не ложилась: несчастным белым комочком сидела на кровати, плакала…

Сетряков тронул ее за плечо.

— Беги, дочка, беги сейчас же, пока Филька не проснулся. Иди в Старую Калитву, там красные.

Она испуганно и недоверчиво подняла голову, несколько мгновений смотрела на Сетрякова непонимающим, затравленным взглядом; Зуда с содроганием увидел, что шея и грудь Лиды в синяках, что рубаха на ней вся изодрана; и жаль было дивчину до холода в сердце.

— Тикай, Лидка! — еще раз повторил дед Зуда. — Одягайся живее, скоро утро. Ну!

Она поняла наконец, соскочила на пол босыми ногами, стала хватать и натягивать на себя одежду, а Зуда ушел в пристрой; сердце его билось с надеждой — ну, хоть Лидке он поможет, хоть она вырвется из лап Колесникова. А завтра, глядишь, и он сам отправится к своей Матрене, падет ниц: прости, жена! Хочешь — милуй, а хочешь — казни…

Дед Зуда видел, как Лида, в пальто и наспех замотанном вокруг шеи платке, в валенках, тихонько вышла на крыльцо, скользнула за предусмотрительно отпертые им ворота, видел, как побежала она улицей хутора вниз, к мостку через Черную Калитву. Он заволновался, забыл сказать ей, что не надо идти по дороге, лучше напрямую, через снежный луг, но Лида и сама догадалась — сразу с мостка свернула на снежную белую целину.

Несколько минут спустя появилась во дворе бабка Евдокия — и откуда она взялась, ведь заперты теперь ворота, не иначе, через огород прибежала старая ведьма, задами! Она глянула на теплившееся огоньком оконце в пристрое, погрозила кулаком, и дед Зуда отпрянул к грубке: неужели видела, как он выпустил Лидку?

Выскочил во двор Филька — расхристанный со сна, взлохмаченный, на ходу всовывал руки в рукава полушубка, матерился. Бегом кинулся к сараю, вывел коня и без седла, бешеным наметом вылетел со двора, выдернул из ножен шашку.

— Господи, пощади! — шевелил блеклыми губами дед Зуда. — Жить ей да жить.

Стругов догнал Лиду на середине пути; маленькая беззащитная ее фигурка хорошо была видна на белом снежном лугу — полная круглая луна щедро заливала мертвенным светом всю округу. Филимон с угрожающим криком понесся к этой фигурке, прибавившей ходу, быстро удалявшейся — или это ему так казалось? — в сторону близких уже домов Старой Калитвы. Под ногами коня податливо хрустел снег, алчно взвизгивала в ночном морозном воздухе острая, любовно отточенная шашка.

— Дядько Филимо-о-он! Миленьки-и-ий!.. Не надо-о… Беременная я-а-а-а!.. — страшно, смертно кричала Лида, подняв ему навстречу руки, защищая ими лицо, пятясь в снегу, падая и поднимаясь вновь, а Стругов мордовал плохо слушающегося, отскакивающего от женщины коня, все выбирал момент для точного удара и наконец выбрал, хакнул с потягом, с наслаждением…

Спрыгнул потом с коня, потоптался, повздыхал — может, и не стоило девку рубить? Да что теперь!.. Вытер шашку о пальто Лиды, помочился и ускакал восвояси…

Над Терновкой кружит в небе аэроплан. За ним тянется над слободой белое облачко листовок…

ОТ ИМЕНИ РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ ОБРАЩАЕМСЯ К ВАМ, КРЕСТЬЯНЕ, ЖИТЕЛИ ТЕРНОВКИ. ВАС ОБМАНУЛИ БАНДИТЫ-ДЕЗЕРТИРЫ, ТОЛКНУЛИ НА БРАТОУБИЙСТВЕННУЮ БОРЬБУ… МЫ ГОВОРИМ: БРОСАЙТЕ ОРУЖИЕ ДОБРОВОЛЬНО! НИКТО ИЗ МИРНЫХ ЖИТЕЛЕЙ НЕ БУДЕТ ТРОНУТ, ПОНЕСУТ НАКАЗАНИЕ ТОЛЬКО ГЛАВАРИ-ВДОХНОВИТЕЛИ И КУЛАКИ. КАРАЮЩАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ РУКА ЗАНЕСЕНА НАД НИМИ! ОДУМАЙТЕСЬ!

Телеграмма из Воронежа была категоричной: губкомпарт, Сулковский, вызывал Мордовцева и Алексеевского на пленум, двенадцатого декабря им надлежало отчитаться о разгроме банд Колесникова.

— Что ж, придется ехать, — со вздохом сказал Мордовцев. — Главное, конечно, сделали. Но сам Колесников еще жив, с ним немало бандитов. Живы Стрешнев, Варавва. Курочкин какой-то объявился… Многие из них попрятались в Шиповом лесу, скоро их оттуда не выкуришь. Надо бы нам еще тут пару недель побыть.

Алексеевский, соглашаясь, кивнул:

— Ты прав, Федор Михайлович, бандитов не добили, но теперь будет легче — с отдельными отрядами воевать проще.